Из Швейцарии с любовью

      На следующий день Ася, как и планировала, пошла к Зое, а если говорить точнее, не столько к Зое, сколько к книгам Герхарда Артуровича. Во время дороги, не слишком долгой, но и не очень короткой, молодая женщина задумалась о последних событиях.       Ася до сих пор не представляла, как правильно должна вести себя хорошая жена, когда она виновата, понимает это и хочет, чтобы на нее не держали зла. Если бы вдруг этот вопрос Ася задала своей бабушке, то услышала бы полное одобрение своих слов по отношению к Севастьяну с некоторым уточнением, что реветь, «будто мать похоронила», не следовало — слезы могут раздражать мужа. Однако та же самая бабушка ни за что в жизни бы не одобрила то, что Ася учительствует, будучи замужем: хорошая жена должна или сама делать все по дому, если муж имеет скромный достаток, или тщательно контролировать работу прислуги, чтобы все было на высшем уровне. Скорее всего, то же самое на подобный вопрос Аси ответила бы и ее мать. Потому что муж — хозяин в семье, а жена — его верная спутница, основная задача которой — обеспечивать комфорт своему кормильцу. Работать позволительно юной девице, которая хочет тоже приносить копеечку в семью, и неразумно для замужней женщины — как она будет заниматься домом, если много времени проводит за пределами его стен?       Эта точка зрения раздражала Асю с гимназических лет. Постоянные слова, что папе нужно быть благодарной, так как он может позволить купить своей дочери новые ткани на платья, а не подержанную форму, что некой Авраменко муж не посчитал нужным выделить деньги на очередное платье, но его нельзя за это осуждать, ведь шампанское, карты и бильярд в клубе — не прихоть, а возможность общаться с сослуживцами в свободное время, только убеждали Асю в том, что женщина должна сама работать, чтобы не выпрашивать деньги у супруга на свои нужды. Эта позиция сохранилась у Аси до настоящего времени, только с поправкой на то, что учительствование приносит ей удовольствие, а деньги можно потратить на более шикарный отдых, нежели изначально запланировал Севастьян.       Попробовав не так давно воплотить слова бабушки в жизнь и убедить мужа, что он вправе наказать ее так, как считает нужным, Ася разочаровалась. Эти слова не нашли отклика ни у Севастьяна, ни в сердце Аси. По-видимому, Севастьян воспитывался в правилах, что ударить женщину — это преступление, а попытка спровоцировать мужа поднять на нее руку совершенно не привела к скорейшему примирению, что тоже совершенно не порадовало Асю. Других вариантов, как поступать, молодая женщина пока что не могла для себя определить.       Конечно, Асю раздражало рукоприкладство в своей семье: если возмущения отца после очередной двойки Ася понимала и не осуждала, то те редкие случаи, когда где-то далеко, за закрытой дверью, он поколачивал мать, возмущали Асю и она хотела, что в один прекрасный день такой беспредел прекратится. Родители, конечно, потом мирились и жили счастливо достаточно длительное время, однако Ася мечтала о том, что в один прекрасный день никто не будет оскорблять друг друга.       Увлечение листовками началось внезапно. Дальние приятельницы Аси рассказали о том, что должен настать счастливый мир, в котором будет все хорошо, счастливо, крестьяне не будут гнуть спины на помещиков, хотя шестьдесят первый год уже давно позади, рабочие будут получать достойное жалование и вообще, все заживут мирно и спокойно. Эти взгляды понравились Асе, и девушка с интересом начала заниматься тем, о чем узнала недавно. А то, что в гимназии дважды был скандал, да и дома к увлечению дочери отнеслись без всякого энтузиазма, только убедило Асю в том, что за счастливый мир придется немало пострадать и придется начать страдать уже сейчас.       Случай со Степаном немало напугал Асю, достойный жених-жандарм своим поведением невольно убедил свою невесту в том, что не вся жандармерия состоит из отморозков, поэтому, казалось, все встало обратно на свои места. Однако достаточно теплые воспоминания о гимназии, листовках и подпольных кружках заставили Асю забыть обо всем плохом, напомнив только хорошее. Все-таки, мысль о счастливом новом мире иногда грела Асю, а среди революционного круга было немало достойных людей. В конце концов, Ася пришла к выводу, что нельзя судить обо всех людях по их отдельным представителям: что по Степану, что по парочке жандармов, ведь, если доверять слухам, этими личностями можно было пугать непослушных детей еще более успешно, нежели какой-то сказочной Бабайкой или вроде как совершенно не сказочными чертями, которых на этом свете еще никто никогда не видел, на трезвую голову, разумеется.       Сейчас, получив много свободного времени, Ася могла успешно и не торопясь все осмыслить, разложить свои мысли по полочкам и, пользуясь достаточно свободными и почти что идеальными условиями жизни, тщательно изучить матчасть, узнать как можно больше новых книг. На подпольные кружки Ася бы все равно не пошла, а вот прочитать книги и попробовать написать программу, больше для того, чтобы понять, что нужно было им делать с Зоей вместо того, как они глупо страдали ерундой в гимназии, ну и пуститься в теплые воспоминания о счастливых моментах учебы, Асе хотелось. В идеале Ася хотела бы видеть перед собой примерно тот же самый мир, что и сейчас, только с более счастливыми крестьянами, рабочими, простыми людьми, — иначе говоря, в этом мире все должны были жить примерно на уровне Аси и пользоваться теми благами, которыми пользуется она. Наличие или отсутствие царя в этой картине мира не было принципиальным моментом, хотя царь ассоциировался у Аси именно с тем человеком, который никак не желает сделать так, чтобы крестьянский и рабочий вопрос были решены.       До дома Зои оставалось буквально две минуты ходьбы, поэтому мысли о Севастьяне Ася решила отложить до встречи с подругой.       Зоя встретила Асю с нескрываемой радостью. Несколько раз повторив, как она скучала, молодая женщина, убедившись, что Сашенька спит и не проснулась от такого громкого выражения восторга своей матерью, повела подругу пить чай.       — Зоя, — сказала Ася. — Мне не дает покоя такой вопрос: что обо мне подумал Севастьян? Как он мог предположить, подумать, но не сказать вслух?       — А что произошло? — спросила Зоя.       — Я у него бумаги скопировала, переписала, — ответила Ася. — Севастьян это увидел, возмутился. Я сказала, что если он возьмется за офицерский ремень, я пойму его. Он долго говорил, чтобы я не предлагала всякую ерунду, а потом, когда я довела его, несколько раз ударил меня. Потом попросил прощения, но все равно обижался. Потом я, вспомнив родительские советы, снова предложила Севастьяну побить меня, он сказал мягкими словами, что я больная на голову дура, не так, конечно, но смысл был хорошо понятен, и нехотя ответил, что не злится на меня.       — Агнесса, вы больная на голову дура, — сказала Зоя. — Я могу это и в лицо вам сказать. Это ж только надо было придумать: предложить мужу побить вас.       — А Севастьян что может обо мне подумать? — спросила Ася.       — Именно это и подумал, — ответила Зоя. — Потому что при всех недостатках моего брата его с детства воспитывали, что девочек обижать нельзя. Вроде, успешно смогли донести до него эту мысль. Это уже в жандармерии он опаскудился, не знаю, слышали вы или нет, но, по мнению, Севастьяна, лучший способ прекратить слушать истерику очередной гимназистки — это врезать ей по лицу. Да и обычно после таких действий, как говорит Севастьян, барышни становятся куда более разговорчивы.       Зоя посмотрела на Асю и добавила:       — А вы, Агнесса, его жена. Жену обижать нельзя, она не подследственная.       — И что мне теперь делать? — спросила Ася. — Как вести себя, чтобы Севастьян обо мне плохо не думал?       — Как обычно, — ответила Зоя. — Пройдет время — решит, что вы, Агнесса, просто не с той ноги встали или белены объелись.       — Зоя… — подумав, спросила Ася. — А как должна правильно вести себя жена, если она виновата, например, из-за нее могли мужа разжаловать, так как она в его бумаги полезла.       — Ты неужели, Ася, решила, что я великий знаток семейной жизни? — изумилась Зоя. — Я так же, как и ты, ничего не знаю. Более опытных людей спрашивай.       — Мама посоветовала бы то же самое, что я и сделала, а свекрови такое не говорят, — сказала Ася. — Это у тебя язык до колен, Геллер знает о тебе все, а я позориться перед Александрой Витальевной не планирую.       Решив, что она просто обязана ответить, раз об этом просит подруга, Зоя задумчиво произнесла:       — Наверное, ты должна была извиниться, пообещать больше никогда так не делать и, наверное, все.       — А если бы не простил? — спросила Ася. — Как меня тогда.       — Уже не твоя проблема, — подумав, сказала Зоя. — Не ошибаются у нас только безгрешные. А на обиженных возят воду.       — То есть, я должна была извиниться перед Севастьяном, пообещать больше никогда так не делать, потом еще разок извиниться и все? — изумилась Ася.       — Именно так, — ответила Зоя.       — Хорошо, — удивленно сказала Ася.       Мысль о том, что раз Зоя говорит именно так, то, скорее всего, подобный вариант Севастьян посчитал бы наиболее правильным, ведь брат и сестра воспитывались в одной семье примерно одинаково, более-менее успокоила Асю. Однако переживания из-за того, что она не просто обидела, но могла еще и навредить своему любимому человеку, заставили Асю полностью отказаться от подобных поступков в дальнейшем, чтобы не огорчать Севастьяна.       Ася прошла в библиотеку Герхарда Артуровича, закрыла за собой дверь, чтобы остаться уж точно наедине с книгами, и осторожно начала выкладывать книги из первого ряда, чтобы добраться до папки с трудом Герхарда Артуровича, которая стояла во втором ряду книг. Взяв в руки столь драгоценный труд, Ася бережно положила его на стол и подумала:       «Ты дура, Зойка, раз не пользуешься тем, что лежит у тебя под носом…»