Из Швейцарии с любовью

      Обеденный перерыв Севастьяна проходил как-то не слишком радостно, молодой человек пребывал в состоянии задумчивости.       — Что грустим? — спросил напарника Виталий.       — Не понимаю ничего… — честно признался Севастьян.       — Зачем сын фабриканта агитировал рабочих с завода своего же отца? — спросил Виталий.       — Нет, — ответил Севастьян. — Другое.       — И что же это другое? — с интересом спросил Виталий. — Давай вместе потолкуем, авось, что и получится.       — Агнесса Лыкова, — вздохнул Севастьян. — О ней хочу поговорить.       Виталий сразу растерял весь энтузиазм. Если о сыне фабриканта или двух сестрах из приличной семьи он бы говорил с удовольствием, обсуждать жену сослуживца ему не очень хотелось.       Виталий боялся, что его мнение может быть принято в штыки, кроме того, был бы вынужден выбирать выражения, а не говорить прямо, как думает. Будто угадав эти мысли, Севастьян сказал:       — Знал бы, что так будет — сказал бы, что об одной знакомой барышне хочу побеседовать.       — Да почему же, об Агнессе, значит, об Агнессе, — согласился Виталий.       — Я не пойму эту логику, — начал Севастьян. — Сначала она говорит и доказывает делом, что женщина — такой же человек, как и мужчина. Не оставляет уроки ни после замужества, ни при беременности. Одновременно с этим допускает такую мысль, что муж вправе наказать жену, если она виновата. Вопрос: как первое соотнести со вторым?       — Может быть, из семьи идет, — предположил Виталий. — Может быть, у них не было денег и мать работала.       — Вроде, не работала, — ответил Севастьян. — Но согласись, что в ожидании ребенка обычно не думают на тему денег. Разве что когда последний кусок хлеба доедают.       — Тебе жалко, чтобы она уроки давала? — изумился Виталий. — Хочет — пусть дает.       — Хочешь сказать, она так развлекается… — задумчиво произнес Севастьян. — Возможно. Ладно, давай теперь про другое.       Молодой человек задумался и спросил:       — Ты согласен, что Агнесса виновна и все так закончилось, потому что адвокат постарался?       Виталий ничего не ответил.       — Чистейшая двести семьдесят вторая и десять лет в крепости, — произнес Севастьян. — Десятка только потому, что беременна, так-то организаторство и на пятнашку бы потянуло.       — А этот вопрос к чему? — уточнил Виталий.       — А ни к чему, — ответил Севастьян. — Просто так, решил поделиться своими мыслями.       — Сильно надо — иди к прокурору и убеждай обжаловать приговор, — сказал Виталий.       — Мне? — изумился Севастьян. — Мне не надо. Для конца службы время еще не пришло. Куда-нибудь в городовые тоже не желаю.       — Погоны жаль? — спросил Виталий.       — Не только их, — ответил Севастьян. — Агнессу тоже. Мать частенько говорит, что Агнесса дурная, потому что беременная, якобы, у нее то же самое было. Так вот и вопрос: а если Агнесса и вправду не особенно понимает, что творит? Да и, если уж на то пошло, кто в церкви обещал батюшке быть вместе и в горести, и в радости, пока смерть временно не разлучит до встречи в жизни вечной?       Молодой человек помолчал и, не услышав какого-либо ответа от собеседника, добавил:       — Какие прекрасные речи, манеры! Чуть ли не до венчания целовать себя не разрешала. Красивое лицо, руки, стан! Умная, но не кичится этим. Да что там говорить, программа с умом составлена! Все на месте! Какие речи… Даже та самая, уже здесь, в этом кабинете, когда я не выдержал и руки свои распустил… «От морковки не хотят вкуса яблока, какой отец — такие и дети, какая система — такие и служители». Это же только придумать надо было! И со вкусом, и метко!       — Так ты просто любишь ее и это явно видно, — ответил Виталий.       — А что плохого в том, чтобы любить свою жену? — спросил сам себя Севастьян. — Это прекрасно. Не любил бы — адвоката получше бы не искал, пусть бы сама из-за решетки думала на эту тему. А взялось бы начальство за моральный облик — подал бы в Синод прошение о разводе. С лишенной всех прав состояния политической преступницей Агнессой Лыковой.       Севастьян вздохнул.       — Плохо то, что эта самая жена, которую любят, так меня ударила под дых. Не могу ее за это простить.       — Учись, у тебя ребенок будет, придется его прощать, — сказал Виталий. — Так если Агнесса так легко относится к тому, когда муж наказывает жену, у тебя все становится гораздо проще. Посади под домашний арест на недельку.       — Она на меня очень долго была обижена, что я тогда руки распустил, — ответил Севастьян. — Просто помнишь, про царского сатрапа я уже слышал в этих стенах от одной барышни. И так же решил прекратить этот монолог. Вот только там совершенно другой случай был…       — Со временем простишь, — произнес Виталий. — Вечно ни на кого не обижаются.       Севастьян ничего не ответил.       — А ты сам-то как к этой шушваре относишься? — спросил Виталий. — Сочувствуешь им али нет?       — Вообще не смешно сейчас было, — ответил Севастьян. — Если их всех поперевешают, я против не буду.       — Прости, пытался тебя развеселить, да не вышло, — сник Виталий.       Дела службы закрутили Севастьяна с головой. И только вечером, выйдя на улицу, молодой человек задумался о последнем вопросе сослуживца.       «А как к ним можно относиться? — подумал Севастьян. — Никак. Это дурные люди, которые не понимают, что занимаются какими-то глупостями. Кого-то из них нельзя осуждать: они хотят лучшего, но не осознают, что действуют дурными методами. Их можно только пожалеть. А кого-то и вправду, если поперевешают, никому от этого хуже не будет».       Незаметно для себя Севастьян дошел до дома. Ася вышла поприветствовать мужа и это изменение привычного уклада хоть и обрадовало Севастьяна, но совершенно не заставило простить супругу.       — Агнесса, — сказал Севастьян, оставшись наедине с женой. — Помнишь, ты однажды говорила: «Или скажите, что простили, или накажите. Только не оставляйте меня между небом и землей».       — Да, говорила, — чуть испуганно ответила Ася и подумала. — «От своих слов отказываться нельзя».       — Ты мне нанесла такой удар под дых, от которого я до сих пор не могу оправиться, — произнес Севастьян. — До следующего воскресенья ты под домашним арестом.       Ася изумленно посмотрела на супруга.       — Да, говорила, — сказала Ася. — Да, от слов не отказываюсь. Да, виновата. Но не думали ли вы, Севастьян Михайлович, что если вам так хотелось меня посадить под домашний арест, это можно было сделать сразу же, как я вернулась домой, а не сейчас?       Севастьян ничего не ответил.       — Знаете, Севастьян Михайлович, — продолжила Ася. — Не все идеи и советы одинаково полезны. Раз я не объявила об этом раньше, я просижу сколько там дней дома, ничего со мной не будет. Но больше мы с вами в Домострой играть не будем, что-то мне не понравилось.       — Обиделась? — спросил Севастьян.       — Так-то все весьма справедливо… — задумчиво произнесла Ася. — Вот только говорить о своих намерениях надо было раньше, а не сейчас. Чтобы я тот месяц не сидела и не страдала.       Ася посмотрела на супруга и сказала:       — У нас с вами вся жизнь впереди, к чему обижаться?