Из Швейцарии с любовью

      Эльвира Марковна была у себя, как вдруг дверь ее кабинета открылась. Предположив, что сейчас к ней придет очередной возмущенный учитель, женщина даже не могла подумать на отца Иоанна.       — Какое богохульство! — сходу сказал отец Иоанн. — Такое позволить себе на Законе Божьем!       — Богохульство — это по вашей части, отец Иоанн, — сходу ответила классная дама.       — Хорошо, Эльвира Марковна, хулиганство, если вам так будет легче, — уточнил отец Иоанн. — Такая невоспитанность!       — Что произошло? — спросила Эльвира Марковна.       — Татьяна Спицына! — горячо начал учитель. — Такая воспитанная отроковица! Была…       — А теперь, — продолжила Эльвира Марковна.       — А теперь! — сказал отец Иоанн. — Теперь! Мало того, что столкнула с пути истинного остальных и настроила их не учить заданное, так еще и грешна богохульными речами! Что Бога нет и что мы зря тратим время, когда могли бы просто пойти домой пораньше.       — С религиозной частью, пожалуйста, разбирайтесь сами, с меня только мирская, — ответила Эльвира Марковна. — Значит, Татьяна Спицына не выучила урок, посоветовала остальным сделать то же самое, пререкалась с учителем?       — А потом сбросила с моего стола Библию и пнула ее ногой в коридор, после чего вылетела из класса и выбросила ее в окно, — добавил отец Иоанн.       — Мадемуазель будет наказана, — коротко сказала Эльвира Марковна. — Надеюсь, дома тоже.       Классная дама была донельзя возмущена. Казалось, даже в годы учебы Аси и Зои такого не было. Да, почти что за четыре года с момента их выпуска многое могло забыться, однако до подобного ни одна, ни вторая гимназистка не догадывались. Если бы подобное устроила в свое время Зоя, Эльвира Марковна была бы не так изумлена и возмущена, однако от Татьяны Спицыной подобного поведения женщина не могла ожидать.       После окончания урока в класс вошла Эльвира Марковна.       — Нуслина, Харланова, Загвоздина, Киреева остаются после уроков на два часа, Спицына идет со мной, — сказала женщина.       Татьяна быстро собрала вещи и, не сомневаясь, что будет исключена, пошла вместе с классной дамой.       — Извольте объясниться, — сказала Эльвира Марковна.       — Пререкалась с учителем, позволила себе недопустимое поведение, о чем не жалею, — ответила Татьяна.       Ожидая услышать все, что угодно, начиная от «бес попутал», так хорошо подходящее к ситуации на уроке Закона Божьего, до «я больше никогда», Эльвира Марковна сказала ученице:       — Можно было сразу идти к Елене Игнатьевне.       Инспектриса тоже не ожидала услышать именно от Татьяны практически точный повтор того, что было в кабинете классной дамы.       — Спицына, выйдите, — сказала Елена Игнатьевна и, едва дверь закрылась, произнесла. — Насчет отчисления сейчас думаете?       — И об этом тоже, — честно ответила Эльвира Марковна.       — Из приличной семьи, единожды оступилась… — задумчиво произнесла Елена Игнатьевна. — Вашу невестку, помнится, большее количество раз прощали. Я не могу ходатайствовать об отчислении ученицы за единственный проступок за четыре года учебы. Примерно наказывайте да беседуйте с Константином Алексеевичем.       Бледная как мел Татьяна стояла в рекреации, высматривая своего отца, и, едва, его завидев, подбежала и сквозь невольно текущие слезы сказала:       — Папенька, если меня сейчас будут отчислять, простите, пожалуйста…       — За что отчислять? — спросил мужчина.       — За крамольные слова и поступки, — дрожащим голосом ответила Татьяна. — За Библию, летящую в окно, и за то, что когда мадам захотела поднять на меня руку, я ответила, что уже почти что двадцать лет прошло, как она не вправе это делать.       — Дома поговорим, не здесь, — сказал Константин Алексеевич.       Летящую из окна Библию Константин Алексеевич был бы готов простить дочери, но слова о крамоле немало испугали его. Первой мыслью было воспоминания о том, что не так уж давно в поле зрения жандармерии оказалось несколько учениц гимназии, правда, другой. Второй мыслью то, что какие-то ненужные знакомства подбили дочь на крамольные поступки. И только потом Константин Алексеевич подумал о том, что, возможно, крамолой его дочь назвала просто нехорошие слова, которые не стоило говорить.       Мужчина открыл дверь кабинета Эльвиры Марковны.       — Константин Алексеевич, если вы хотите, чтобы все ограничилось нулем за поведение и забылось, то вам необходимо повлиять на Татьяну, — сходу сказала классная дама. — Это что за скандалы на уроках? Что за оскорбления отца Иоанна? Что за летающие Библии? Что за слова о новом уставе? Да, высечь по новому уставу я не вправе, но вот отчислить — вполне. Если отчисление лучше, не будем тянуть, давайте прямо сейчас облегчим всем жизнь.       — Эльвира Марковна, — ответил мужчина, выслушав рассказ о том, что произошло днем. — Я все понимаю, подобные поступки и слова недопустимы. Но моя дочь воспитана на уважении к закону, поэтому и была изумлена тем, что ее образец для подражания решил сам нарушить устав.       — Давайте перейдем к Библии, — предложила Эльвира Марковна. — Этот момент как объясните? И, особенно, слова, что мадемуазель ни о чем не жалеет.       — Татьяна не в себе, — вздохнул Константин Алексеевич. — Анна, моя вторая жена, женщина, которая заменила Татьяне мать, с неделю назад умерла при родах. Понимаю, человек по крови чужой, но сделала для Татьяны столько же, сколько сделала бы для своей дочери. Родная мать провалилась под лед и утонула, когда Татьяне еще не было года.       Эльвира Марковна опешила, впервые услышав о том, что ее ученицу постигло двойное горе.       — Константин Алексеевич, примите мои самые искренние соболезнования, — тихо сказала женщина. — Не беспокойтесь, все забудется, и не такое забывалось. С дочерью только поговорите. Помягче, как-нибудь. Сильно не упрекайте.       — Поговорю, — ответил Константин Алексеевич. — Всенепременно. Завтра Татьяна извинится и перед вами, и перед отцом Иоанном. Сегодня уж не стоит торопить события.       — Конечно, — растерянно ответила Эльвира Марковна.       После того, как Константин Алексеевич вышел из кабинета, женщина пошла в кабинет инспектрисы.       — Отец пообещал поговорить с дочерью, — сказала Эльвира Марковна. — Татьяна была не в себе.       — Оно и видно, — ответила Елена Игнатьевна.       Пересказав инспектрисе все, что рассказал Константин Алексеевич, Эльвира Марковна пошла домой.       Переживая из-за того, что она хотела поднять руку на ту, которую не стоило даже пугать подобным образом, Эльвира Марковна вошла в дом.       — Матушка, вы сегодня так поздно, — изумленно сказала Зоя.       — Было много работы, — ответила Эльвира Марковна — не хотелось шевелить в душе недавние воспоминания.       Зоя вернулась к детям, а Эльвира Марковна, раздевшись, увидела на комоде лист бумаги. С первых же строк возмутившись сутью стихотворения и поняв по почерку, что писала Зоя, Эльвира Марковна положила лист бумаги обратно на комод и возмущенно крикнула невестке:       — Зоя, иди сюда!       Не понимая, зачем ее зовут, Зоя вышла в коридор.       — Детей осиротить хочешь?! — воскликнула Эльвира Марковна и ударила невестку по лицу. — Мало того, что отца нет, так еще надо и матери их лишить?       — Простите, матушка, не успела спрятать, — ответила Зоя.       — Она еще думает о том, что не успела спрятать! — воскликнула Эльвира Марковна. — Нет, Зоя, у Александры и Софьи должна остаться хотя бы мать!       — Надо будет — и мать пойдет бороться против тирана! — с жаром сказала Зоя. — Кто знает, может, то, что я рано вышла замуж, дало мне возможность не просто умереть за счастье народа, но еще и родить перед этим двух чудесных детей!       — Умирать за счастье народа собралась? — не поверила своим ушам Эльвира Марковна. — А дети, значит, так? Родились и пусть по миру идут?       — Не преувеличивайте, матушка, — ответила Зоя. — Если я вдруг смогу сделать счастливыми тысячи человек, то и две малютки тоже будут счастливы.       Дрожащая от возмущения рука потянулась расстегивать ремень с юбки, другой рукой Эльвира Марковна крепко взяла Зою.       — Тебе надо сидеть дома, воспитывать детей, зарабатывать себе и им на кусок хлеба с мясом и картошкой, а не думать черт знает о чем! — воскликнула Эльвира Марковна. — Или, как бы мне ни было больно это говорить, выходить замуж за достойного человека, который обеспечит и тебя, и детей, и примет их, как своих.       — Позвольте, матушка, решить самой, что и как я буду делать, — ответила Зоя.       Эльвира Марковна ничего не ответила. Перед глазами было единственное решение, которое ее, вроде бы, уже не раз выручало — попробовать вразумить Зою ремнем.       Руки устали, держать Зою уже не было сил.       «Хоть одну надо уберечь от беды, раз второго не смогла», — единственное, о чем думала Эльвира Марковна.       — От кого эти стихи? — спросила женщина.       — От Агнессы, — ответила Зоя.       — Да лучше бы Агнессу тоже в крепость отправили! — в сердцах бросила Эльвира Марковна. — По той же статье, что и Владимира. Что Агнесса успела тебе рассказать?       — Что для того, чтобы заниматься нужными делами, нужен мотив, — сказала Зоя. — А у нас с Владимиром его нет и вообще мы дураки.       — Во второй части своих слов она ой как права! — воскликнула Эльвира Марковна. — Дураки вы оба!       — Матушка, отпустите меня, достаточно, — произнесла Зоя.       — Сама решу, когда будет достаточно, — ответила Эльвира Марковна и с новыми силами ударила Зою.       На следующий день Зоя, едва свекровь вышла за порог, взяла детей и пошла к Асе.       — Агнесса, — возмущенно сказала молодая женщина. — Из-за ваших стихов меня Геллер так выдрала, что сидеть не могу!       — А я говорила, Зоинька, что такие стихи не стоит оставлять на видном месте, — ответила Ася. — Вы же, по-видимому, решили, что ничего страшного не произойдет.       — Агнесса, я просто забыла их на комоде, — изумленно произнесла Зоя.       — Тем более, Зоя Михайловна, с вашей памятью не стоит думать о том, чтобы заниматься чем-нибудь не тем, — ответила Ася. — В жандармерии на забывчивость не сошлешься.       Ася вздохнула и добавила:       — Мои вчерашние слова остаются в силе. Сиди, Зоя, дома, воспитывай детей, если хочешь, говори им, что отец страдает за справедливость в царских застенках, а сама ничего не делай. Тебе это не нужно, поверь мне на слово.