Из Швейцарии с любовью

      Эльвира Марковна с удивительным спокойствием наблюдала за действиями Нинель Осиповны. Все, что видела женщина, представлялось ей наиболее логичным завершением всей этой ситуации.       «А теперь куда? — подумала Эльвира Марковна. — В деревню? В другой город, подальше отсюда? Или, может быть, наоборот, в столицу? Хотя, если все пойдет… Не так, как хотелось бы… В столице тоже фамилия очень даже ярко зазвучит. Не так, как хотелось бы…»       Женщина задумалась. Решение, которое было наиболее уместным в сложившейся ситуации, давало множество выборов, но единственно верного она никак не могла найти.       «Так-то, если Володю в Сибирь сошлют, можно было бы в Сибирь тоже поехать, — подумала Эльвира Марковна. — Там всем будет без разницы, кто твой сын. А вот если не сошлют… И фамилия на всю округу прозвучит… Тогда и выбора особо не будет, кроме как ехать в какую-нибудь глушь…»       — Эльвира Марковна, вы дату забыли поставить, — раздался голос Нинель Осиповны.       — Сейчас допишу, — ответила женщина.       — Нет, подождите, — начала директриса. — Это, наверное, и к лучшему. Когда будет надо, дату можно будет любую поставить. Вы придете да впишете. Да что там вы, я впишу нужную. А с деньгами потом вопрос решим, сейчас еще рановато для расчета. Кто знает, сколько суд будет длиться и будет ли вообще. И какой приговор будет. Вы же тоже понимаете, Эльвира Марковна, мне жалко будет с вами прощаться, поэтому не хотелось бы спешить…       Эльвира Марковна ничего не ответила и пошла в свой кабинет. Женщина села за стол, огляделась по сторонам, чуть прибрала бумаги и увидела, что к ней входит инспектриса.       — Эльвира Марковна, дорогая вы моя, так, может быть, расскажете, что у вас стряслось-то? — спросила она. — С утра были не в себе, сейчас прошение подали…       — Владимир Герхардович изволили-с отца навестить, — ответила Эльвира Марковна. — А мать, жену и двоих детей изволили-с бросить.       Сперва Елена Игнатьевна не поняла слова про отца, а потом, догадавшись, сказала:       — Неужели все настолько серьезно?       — Серьезно, — ответила Эльвира Марковна. — Более чем серьезно. Этой ночью они с Зоей хотели сбежать в Петербург, сделав себе поддельные паспорта и решив провернуть цареубийство. Узнав о том, что цареубийство — это когда человека лишают жизни, Зоя внезапно передумала и приняла решение вернуться домой. Владимир же пошел к человеку, который оказался провокатором, взял у него бомбу, хотя не планировал это делать до Петербурга, поддельный паспорт, а потом его со всем этим набором должны были арестовать. Но Владимир этой самой бомбой и отмахивался от жандармерии. На счастье или на беду я проходила мимо, узнала о том, что творится в доме, и мне предложили войти и убедить сына сдаться.       — Сдался? — спросила Елена Игнатьевна.       — Взял меня в заложники, вышел на улицу и сбежал, — ответила Эльвира Марковна. — Вы не подумайте, Елена Игнатьевна, за заложников я Владимира не осуждаю. Если это ему поможет. Но это же может и сыграть против него. Я, конечно, не настолько хорошо разбираюсь во всех этих терминах и уж тем более убеждениях, но он этим самым действием из святого политического стал презираемым уголовником! И так бы он, как выражается Лыкова, страдал за справедливость на царской каторге, то так будет отбывать наказание. Видите разницу? Вот я не вижу. А некоторые видят…       — Богохульствуете, Эльвира Марковна, — попыталась разрядить обстановку Елена Игнатьевна. — А Спицыну за летающую Библию не простили.       — Я бы Спицыну и за летающих «Глезера и Петцольда»[1] не простила, — ответила Эльвира Марковна. — Особенно с учительского стола.       Женщина вздохнула и добавила:       — Я не представляю теперь, что будет с Владимиром. Если его не арестуют. Нелегальное положение? Та самая Швейцария, из которой их с Зоей вернули?       — О себе подумайте, Эльвира Марковна, — сказала Елена Игнатьевна.       — А что мне о себе думать-то? — вздохнула женщина. — Если что — или уезжать куда-то, или не уезжать. Другого выхода не вижу. Это Зое придется думать. Разводиться или, может быть, и разводиться не придется: сорок дней — и выйдет замуж. Если найдется благодетель. Жаль девочку: вся жизнь впереди, а вот так все вышло…       Эльвира Марковна еще раз вздохнула и сказала:       — Я даже не представляю, за кого Зоя может выйти замуж. Если говорить о том круге, к которому ее готовили родители, то она уже так свое имя опорочила, что, казалось бы, уже дальше некуда. Судима, была в тюрьме, была замужем за врагом народа номер один… Если же говорить о другом круге, то станет ли она счастлива с тем, кто так же будет эти цареубийства готовить? Ей бы, знаете, такого человека, чтобы вел обычный образ жизни, ходил на службу, приносил домой деньги, а по вечерам они бы сидели вместе и ругали царя. Да так, чтобы дальше разговоров дело не пошло. Вот, знаете, как Юлусина сейчас. Воспитывает ребенка, явно иногда думает о том, что царя бы не надо, но ничего не делает для этого.       — Так неожиданно от вас крамолу слышать, — изумилась Елена Игнатьевна.       — А что делать, — ответила Эльвира Марковна. — Делать нечего… Хочется для Лыковой счастья, как для собственной дочери… Да что там говорить, скажу прямо: жениха бы ей хорошего! Чтобы не просто любил, а еще и нервы не трепал! Да где вот такого взять?       Не услышав никакого ответа, Эльвира Марковна вздохнула и начала собираться домой. Женщина с некоторой тоской оглядела гимназию, к которой так привыкла, а потом вышла на улицу.       Неподалеку от ворот гимназии стоял Константин Алексеевич.       — Эльвира Марковна, — начал мужчина, увидев ту, которую ждал. — Сопереживаю вашему горю. Если позволите, хотел бы с вами переговорить.        «Сейчас скажет, что не желает больше иметь со мной никаких дел и знать меня не знает», — безрадостно подумала женщина и сказала. — Я слушаю вас, Константин Алексеевич. [1] учебник немецкой грамматики