Из Швейцарии с любовью

      На следующий день все было более чем банально: просьба о помывке, которая была удовлетворена, вечерний визит священника, готового принять исповедь.       — Каюсь в том, что был не всегда справедлив к матери и жене, — вспоминал Владимир. — Каюсь в том, что в гимназистские годы не вернул найденный кошелек владельцу, присвоил себе…       Если не считать больше формальной исповеди перед венчанием, эта исповедь была чуть ли не первой со времен учебы в гимназии — с момента поступления в университет Владимир находил более интересные занятия, нежели ходить в церковь хотя бы раз в полгода.       — Каюсь в том, что… Подождите, батюшка, еще что-нибудь вспомню, было же явно еще что-то… — задумчиво сказал Владимир.       — Против царской власти, — подсказал священник.       — Батюшка, не заставляйте богохульствовать перед смертью, это не очень правильно, — ответил Владимир. — Всю память отшибло, что там еще я совершил неверного?       Молодой человек задумался и сказал:       — Каюсь в том, что в церковь не ходил. А то побывал бы за всю жизнь дважды в храме: на крещении да венчании. Отпевать-то не повезут, не положено ж.       Причастившись чисто формально, только потому, что так положено, Владимир остался наедине со своими мыслями.       «Зойка, — подумал Владимир. — Наивное дитя Зойка… Вот как ты там одна будешь? Матушка-то тебя не выгонит, оставит у себя, вот только как ты будешь одна? Зарабатывать на жизнь, воспитывать детей… Выходи, Зойка, замуж, раз так жизнь сложилась, может, попадется тебе какой-нибудь хороший человек. Я-то думал, что мы с тобой вместе до конца останемся, если что… А ты взяла и ушла в последний момент. Что же, это и к лучшему, наверное…»       Ложиться спать не было желания. Владимир смотрел в стену и думал о том, что еще неизвестно кому из них сейчас хуже: ему, который сможет лично убедиться в наличии или отсутствии жизни будущей, о которой столько говорили на уроках Закона Божьего, или жене и матери, которым нужно будет как-то жить дальше.       — Завтрак, — прервал размышления молодого человека голос жандарма.       Взглянув на кусок булки и чай, Владимир ответил:       — Не голоден.       — На выход, — раздалась следующая фраза.       Владимир оделся и вышел во двор. Как ни настраивал себя молодой человек на то, что нужно быть спокойным столько, сколько придется, едва увидев виселицу, Владимир почувствовал, что его руки начинают трястись.       — Где Васильев? — раздался голос жандарма неподалеку.       — Васильев выжрал водку и сказал, что не согласен брать грех на душу, — раздалось в ответ.       — Надо было потом водку давать.       — На трезвую голову он бы точно не согласился.       — Не знаю, приводите сюда хоть кого, не мне же руки марать?       — Водки, ваше благородие, больше нет.       — Пусть идут на трезвую голову, потом купишь.       Владимир внимательно осмотрел дворик: бежать было некуда, дверь, по-видимому, ведущая на улицу, была заперта, а рядом стояла охрана. С какой-то безысходностью молодой человек начал наблюдать за всем, что творится вокруг.       — Юданов послал меня по матери, даже когда я сказал ему о замене каторги на поселение.       — В карцер потом пойдет. Зиновского зовите. Будет просить морфий — соглашайся.       Развеселившийся Владимир, увидев какого-то арестанта, который все же вышел во двор, заметно погрустнел.       — Так что мне теперь делать? — спросил арестант.       — Уже объясняли. Сначала саван, потом петлю, потом поправить все и подставку — раз!       — С морфием не обманете?       — Слово офицера.       Как во сне Владимир поднялся на эшафот, встал на какую-то приступочку, последний раз окинул взглядом двор, а потом, когда ему уже накинули колпак на голову, подумал:       «Господи, прости же меня, грешного».       Прошло несколько секунд. Владимир ничего не успел понять, как вдруг почувствовал резкую боль в левой части головы.       — Ирод, варвар, живодер! — раздался крик жандарма. — Не будет тебе никакого морфия, тебе повесить его велели, а не голову раскроить! Пошел вон отсюда!       Пошевелиться в саване было достаточно проблематично, однако вскоре молодой человек увидел, что с него снимают капюшон, а потом разрывают белую ткань.       — Гроб убирайте, пока не попортился на снегу! — раздался голос. — Мне сейчас из-за этого идиота ворох бумаг писать! Объясняться! Жизни спокойной не дадут! Какого черта врач стоит и ничего не делает?       — Может быть, он сейчас сам преставится? — предположил врач. — Тогда и бумаги бы писать не пришлось.       — Я на подлог не пойду, — сказал прокурор. — Оказывайте помощь, а то сами под статью Уложения попадете.       Владимир с некоторым трудом пошевелился, пытаясь найти более-менее удобное положение. Пятна крови на снегу пугали молодого человека, однако мысль, что второй раз его никто вешать не будет, немало радовала.       — Поднимайся и пошли, — сказал врач Владимиру.       Молодой человек, с огромнейшим трудом поднявшись, поковылял в здание тюрьмы, опираясь с одной стороны на врача, а со второй — на жандарма.