Из Швейцарии с любовью

      Владимир мало что понимал из того, что произошло. Еще три минуты назад, как казалось молодому человеку, он должен был предстать перед престолом Божьим и дать ответ за все свои деяния, потом, как рассказывал священник, посмотреть на то, что творится дома, потом осмотреть Царство Небесное, потом осмотреть ад, а потом уже ждать решения своей судьбы. Или, возможно, все бы произошло не так — Владимир, слушая священника на уроке Закона Божьего, параллельно играл с соседом по парте в морской бой. А, возможно, не было бы и этого и он бы лично убедился в правдивости слов Эпикура о том, что смерти как явления не существует ни при жизни, ни после ее окончания. В любом случае, такой вариант развития событий Владимир не ожидал и не надеялся на него.       «Или… — подумал молодой человек. — Все будет, как было первого марта… [1] Сейчас просто поищут кого-то более умеющего и будут вешать уже нормально…»       Голова просто раскалывалась от боли. Владимир тяжело вздохнул и подумал:       «А сейчас-то что будет?»       Мысль о том, что вот-вот закончится его бестолковая жизнь или, возможно, вполне могла закончиться, пугала. От тревоги хотелось куда-то скрыться, но молодой человек понимал, что вряд ли все сейчас успокоится.       «Вот сдох бы сейчас и все, никто бы моего имени не узнал, — подумал молодой человек. — Никто бы не узнал ни борца за счастье народа Владимира Геллера, ни, уж тем более, дипломата с таким именем и фамилией».       В дополнение к головной боли, сердцебиению и тревоге начало шуметь в ушах, на лице выступил холодный пот. Владимир покачнулся и осел на пол.       — Подъем, не тащить же тебя, — сказал жандарм, однако Владимир не мог подняться.       — Я же говорил: не трогайте его. Полежал бы на снежку, преставился и все. Ни бумаг не писать, ни проверок никаких не будет, — проворчал врач. — А так и в бумагах потонем, и все равно преставится.       — Прокурор не захотел, за себя, верно, испугался, — ответил жандарм.       Владимир все так же сидел на полу, когда услышал вопрос откуда-то сбоку:       — Почему не вешают?       — Зиновский уже так дернул, что не шею сломал, а веревку порвал, — сказал жандарм. — Ему же говорили: не дергать, просто ногой — раз! А он слушать не захотел. Все, полет с полсаженной [2] высоты на лед и, вроде как, головой о льдину. Не могла же в висок попасть…       — Так второй бы раз, — задумчиво раздался все тот же самый голос.       «А второй раз будет, когда тебя будут вешать», — подумал Владимир, хотел, было, это произнести вслух, но губы отказывались что-то даже шептать.       — Прокурор не отдал приказ, — раздалось в ответ. — Да что с него взять, малоумного. Не прокурора, а этого. Полез не пойми куда не пойми зачем. Пущай в Сибири теперь живет.       «Не надо мне в Сибири, — подумал Владимир. — Мне к Зойке надо, к матушке, к детям…»       Мысль о матери, которая явно переживала из-за него, не давала Владимиру покоя.       — Матери скажите, что жив-здоров, — выдавил из себя Владимир.       — Мать копию приговора и метрику получила, — раздалось в ответ. — Из Сибири сам напишешь. Если захочешь. И если не подохнешь раньше.       — Какая Сибирь! — чуть громче попытался воскликнуть Владимир, однако сразу же закашлялся и замолчал.       — Восточная, а отдаленные места или нет — это не мне решать, — услышал Владимир.       Молодому человеку хотелось еще что-нибудь сказать, но сил не было совершенно.       — Подъем! — раздался голос жандарма и молодой человек почувствовал, что его берут под руки и приподнимают.       Сделав над собой некоторое усилие, Владимир попытался сделать пару шагов и ему это удалось.       Через мучительные пять минут пути Владимир оказался, по-видимому, тюремном лазарете. Молодой человек безучастно наблюдал за тем, как ему обстригают волосы возле раны, как сбривают достаточно большое поле, как бинтуют, как суют в руку стакан с чем-то.       — Пей, — Владимир вывел из задумчивости голос врача.       Молодой человек молча осушил стакан, поставил его рядом с собой и, в отражении стеклянного шкафа, находящегося неподалеку, увидел свое отражение. Перебинтованная голова вкупе с мертвенно-бледным лицом и слабовыраженной полосой на шее пугали.       «А, может быть, это видения на фоне гипоксии?» — подумал Владимир и усмехнулся.       Молодой человек уже был готов поверить и в эту версию, но на ум на этот раз пришел Рене Декарт.       «Так если я тут сижу и рассуждаю, значит, живой, — подумал Владимир. — Какой бред, какая ересь! И что это? А если я умер и это — адские муки, то это не худший вариант. Зато чертей нет, которые бы жарили в аду. Господи, да что я тут несу?»       Глаза закрывались. Решив, что не стоит мучить себя, молодой человек опустился на топчан и уснул. [1] 1 марта 1881 года. [2] половина сажени, около метра