Из Швейцарии с любовью

      Татьяна вернулась из гимназии со смесью облегчения и огорчения. Девушка была рада тому, что наконец-то начинаются каникулы и она сможет отдохнуть. Однако одна из оценок в табеле слишком расстраивала. Как бы то ни было, уравнять себя с одноклассницами-троечницами, над которыми она иногда посмеивалась в глубине души, было весьма обидно.       Вечером, решив не тянуть, Татьяна подошла к отцу и сказала:       — Папа, вот табель.       Константин Алексеевич, не питая никаких иллюзий, взял документ, бегло оглядел его и, абсолютно не удивившись, произнес:       — Вот не ожидал от тебя такого… Слишком огорчила меня своим поведением. За что тройка, понимаешь?       — Да, — коротко ответила Татьяна.       — Танечка, — продолжил мужчина. — А если говорить откровенно? Понимаешь? Или просто головой киваешь, чтобы не обсуждать больше это?       Девушка не ответила. Больше всего на свете Татьяне хотелось больше никогда не мусолить эту тему, о которой она предпочитала не задумываться. Иногда вспоминая недавние события, девушка каждый раз приходила к выводу, что если бы можно было отмотать время назад, она бы не сказала первый раз то, что сказала, однако отвечать на поставленный вопрос второй раз как-то иначе Татьяна и сейчас считала невозможным для себя.       — Таня, — сказал Константин Алексеевич. — Танюша… У человека умер сын. Трагически погиб. Давай не будем говорить о том, почему это произошло. Не наше дело. А ты каждый раз давишь на больное. Мучишь человека, издеваешься над ним! И чем ты, благовоспитанная барышня, отличаешься от хулигана, который привязывает котам к хвостам консервные банки? Так банку отвязать можно, а твои слова уже не вернуть.       — Папа, мадам меня так ударила, что я думала, что упаду, — неожиданно сказала Татьяна.       — А ты привяжи к коту консервную банку, попробуй — он тебя сразу до крови оцарапает, — ответил Константин Алексеевич. — Танюша, ты была неправа. Как с тобой поступили — в чем-то это было и справедливо. Я про исключение. Гимназия — это место для благовоспитанных барышень.       — Папа, зачем же вы так со мной? — вздохнула Татьяна.       — Танечка, — начал мужчина. — Когда ты была не в себе и запустила в полет Библию — я тебя понял. Так пойми же и ты несчастную женщину. Мать, которая потеряла своего ребенка. Ты же вряд ли забудешь Анну, неужели тебе было бы приятно, если бы кто-то посмел поливать ее грязью?       — Анна — не цареубийца, — сказала Татьяна.       — Опять об одном! — чуть раздраженно произнес Константин Алексеевич. — Танюша! Этот сын значит для Эльвиры Марковны столько же, сколько для тебя значила Анна! Какая разница, кем он был? Нужно же, в конце концов, быть милосердными! Думать о ближнем, об их чувствах! Да нельзя играть на чувствах матери, которая потеряла сына! Танечка, скажи уже, как есть: зачем ты так сказала?       — Сперва само вылетело, а второй раз пришлось повторить — мадам спросила, — ответила девушка. — Не говорить же мне было что-то другое? Это же смешно!       — Танюша, — сказал Константин Алексеевич. — Не подумай, что мне нужны твои оценки. Они никому не нужны. Но задумайся о моих словах: Танечка, пожалей чувства человека, который потерял ребенка. Думай, прежде чем что-то будешь говорить.       — Мадам меня никогда не простит, — прошептала Татьяна.       — Сегодня, может быть, не простила, завтра тоже не простит, — ответил Константин Алексеевич. — А вот спустя время и простит. Если ты будешь вести себя разумно, не заставлять вспоминать о прошлом, все со временем и забудется.       Ася задумчиво перепеленывала сына, но думала о своем. Молодая женщина никак не могла понять, что заставило Владимира так глупо расстаться со своей жизнью. Глядя на родное лицо, Ася не представляла, что вот так, имея даже одного сына, не говоря уже о двух детях, как у Зои, она может взять и решиться на что-то. Не представляя, как можно оставить это маленькое чудо без себя и материнской ласки, Ася сама себе сказала:       — Дурак Володя, царство ему небесное, двух малюток оставил…       Иногда, в глубине души и оставшись наедине с собой, молодая женщина любила задуматься и помечтать. Перед глазами проносились литры нитроглицерина, черный после взрыва снег, отсутствие царской власти, новое светлое будущее… Однако в этой картине для нее, Аси, не было никакого места. Молодая женщина будто представляла себя пассивной зрительницей нового светлого будущего и, вместе со всеми, радовалась изменениям.       — Агнесса, — Севастьян услышал слова супруги. — Может быть, и преждевременно об упокоении молиться.       — Геллер метрику выдали, — ответила Ася.       — Вот в этом-то вся и проблема, — сказал Севастьян. — Метрику выдали на живого человека.       — Да? — изумилась Ася.       — Не могу сказать точно, это не более, чем слухи, — ответил Севастьян.— Поговорят-поговорят, а потом увезут подальше в Сибирь и все. Для родных умер.       — Зоя об этом знает? — спросила Ася. — Или, может быть, ей пока что не стоит об этом говорить?       — Зоя знает, — сказал Севастьян. — Вот только знает об этом примерно так же, как о правилах этикета. Будто в голове, а будто и нет.       — Ей сказали, что муж, возможно, жив, а она ни сном ни духом? — еще больше изумилась Ася. — Севастьян! Может быть, твоя сестра и вправду нездорова? Что-то перемкнуло в голове после известия о гибели Володи и все!       — А, может быть, ей так легче, — ответил Севастьян. — А то представь: будет знать, что муж сейчас в отдаленнейших местах Сибири, а к нему не поехать — неразумно. И будет всю жизнь мучиться с этой мыслью. А так отплачет свое и успокоится.       — Да разве ж можно так говорить! — воскликнула Ася. — Да кто же так говорит! Севастьян! Узнать бы как-то надо про Владимира да Геллер сообщить. Хоть старшей, хоть младшей.       — Пытаюсь узнать, да не выходит, — ответил Севастьян.       — Жаль человека, вот так сгинуть ни за что ни про что… — вздохнула Ася. — Ничего сделать не успел. И ведь не сделал бы…       — Судьба, — ответил Севастьян. — Которую каждый сам строит. Его выбор, его решение.       — Да, его решение… — прошептала Ася, подумала о своем выборе, посмотрела на мужа и сына и замолчала.