Я не демон

      Герман не прогадал, когда на завтрашнее утро нашёл отморозка вдребезги пьяного. Связав Сашку по рукам и ногам бечёвками, которыми обычно привязывают скот, завязав ему глаза первой попавшей под руку тряпкой, он засадил ему так, что Сашка мигом стал трезветь и просыпаться:       — Сука, блять, нахуй… чё происходит?.. — мычала скотина, сжимая очко и барахтаясь.       Тогда Герман, кончив своё гнусное дело и подождав, когда Сашка успокоится и вновь захрапит, развязывал его, снимал повязку с глаз и уходил, не оставляя никаких следов. Он насиловал парня четыре дня подряд, пачкался в его вонючем жидком дерьме, а после заботливо подтирал очко влажной тряпочкой, которую не выбрасывал в мусорку, а забирал с собой и сжигал в печи. На пятый день, сквозь сон и алкогольный хмель, Сашка почувствовал, что в его интимное пространство кто-то вторгается без его согласия.       — Не надо… уйди, сука… ради Бога… Господи… Господи… отстань от меня демон…       «Я не демон! Это ты демон! Взмолился, гад? О Боженьке вспомнил? Это уже хорошо!»…       — Уйди от меня, демон! — пытался выпутаться Сашка из верёвок и снять повязку с глаз. Кажется, сегодня он выпил не так много и начал трезветь раньше, чем обычно. Герман кое-как успел замести следы насилия и скрыться прежде, чем Сашка с выпученными глазами вскочил с кровати, как ошалелый, а потом немного подумав, покачиваясь от дремоты и зевая, снова улёгся, решив, что это был всего лишь страшный сон.       Но с наступлением дня парня стали терзать смутные сомнения по поводу его здоровья. Сидеть стало больно, ходить больно, какать… не то слово, но ведь молод он для геморроя, очень молод! Тяжести две недели не поднимал, так от чего гемор вылез? Может, от неправильного питания? Бабка-то в больнице лежит. Никто ему не варит, не парит, не готовит. Корову соседка баба Ксеня доит и молоко себе забирает. Ни сметанки, ни кефирчика, ни творожка, ни кашки с маслом. Жрёт Сашка магазинные полуфабрикаты всю неделю, пивом запивает. Может, поэтому кишечник болит, а в жопе запор? Тяжесть в анусе, распирание, позывы к дефекации. Сашка подолгу в сортире сидит, а просраться не может. Хоть снова на регулакс переходи.       Задумался. Алкоголь употреблять перестал. От гулянок ночных отказался. К церкви близко не подходил. От делать нечего в саду и в огороде стал ковыряться, за растениями ухаживать, поливать, полоть, окучивать, жуков колорадских с картошки собирать. К бабке в больницу ходит утром и вечером, навещает, вкусненькое ей покупает. В магазине один раз с Германом столкнулся. У того, как и у Сашки, синяки с лица не сошли ещё, нос опухший – ходит прикрывается. А деревня вся уже в курсе, что жёсткая драка между ними была. Народ, в очереди магазинной стоявший, на священника и хулигана таращатся, на носы их сломанные, на фонари под глазами жёлтые; ждут, как отреагируют парни друг на друга. Мужики, паразиты, очередь свою Герману уступают, женщины, паразитки, тоже расступаются, к Сашке поближе монаха двигают, подвигают, хотят посмотреть, что будет. Продавщица между делом на них рявкает, руками жестикулирует, мол: «Чё вы делаете, люди, перестаньте, не сближайте их! Не дай Бог разнесут мне тут всё!»       А Сашка с Германом бок о бок в очереди с недовольными рожами простояли, поненавидели друг друга по-тихому и, отоварившись, вышли. Сашка первым отоварился и вышел с двумя полными пакетами. Герману же только хлеб нужен был. Из магазина выскочил, Сашку догнал, поравнялся с ним, идёт на лицо его скромное, но гордое с любопытством поглядывает. Молодец парень, перестал хулиганить ведь! Уже потихоньку перевоспитывается. Соскучился Герман по заднице его сладкой, тугой, горячей, катихастой, пердастой, жопистой. Сашка пятый день не пьёт, спит чутко, а потому не может Герман его трахнуть. Заходит к нему по утрам, носом перегар не чует, полюбуется мальчиком красивым спящим и уходит не солоно хлебавши.       — Как Матрёна Матвеевна себя чувствует? — завёл разговор Герман. — Вчера навещал её. Сказала, что на следующей неделе выписать должны.       — Раз знаешь, чё тогда спрашиваешь? — сделав морду тяпкой, не желал разговаривать с ним Сашка.       — А у тебя как дела? Отрадно видеть тебя в трезвом здравии! — не отставал Герман и шёл за Сашкой, хотя ему нужно было совсем в другую сторону.       — Тебе-то что? Отъебись, — ускорил он шаг.       — Малышку, осами покусанную, вчера из районной больницы выписали. Слава Богу! — перекрестился Герман.       — Поздравляю, — равнодушно ответил Сашка.       — Ты хороший парень, Саша. Духом сильный, умный, целеустремлённый, сила воли у тебя есть.       Тот лишь усмехнулся:       — Чё, нравлюсь тебе да, раз в комплиментах рассыпаешься?       — Нравишься. Из тебя превосходный монах получится!       Сашка прыснул смехом, бросил пакеты с продуктами на землю, схватился за живот и стал надрывать кишки.       — Ну, падре… давно я так не смеялся… — выдохнувшись, поднимаясь с коленей и отряхиваясь от придорожной пыли, угорал он.       — Знаешь, Саша, верить в Бога или нет – дело добровольное. Я рад, что ты, наконец, осознал это и перестал совершать дурные поступки, очерняющие твою личность и унижающие твоё человеческое достоинство.       — Ага, щас! Размечтался! — сверкнул Сашка злобными глазками, и лицо его вмиг перекосилось из весёлого в зловещее. — Ты в теремок свой сегодня заходил?       — Нет, — ответил монах, а в сердце закралась тревога.       — Так иди и посмотри, что я с ним сделал! — указал Сашка пальцем в направлении божественного здания.       — Ты пойдёшь со мной и покажешь… — толкнул его Герман в ту сторону, куда тот указывал, быстро подхватывая пакеты с земли и продолжая грубо толкать хулигана в плечо.       Сашка не стал отпираться и повиновался. Он хотел посмотреть, как его враг будет рвать и метать от гнева, когда увидит…       — Ну, как? Нравится? — наслаждался он выражением лица монаха, когда тот увидел разбитые окна церкви. Не все, а только два с торца здания. — Если бы Бог существовал, Он бы меня наказал, — ехидно ухмылялся Сашка, откусывая ещё тёплую корку свежего хлеба, который купил Герман. — Я читал, что Бог не допускает осквернения Его святынь. Ну там… икон, церковной утвари, — спокойно жевал, пока Герман оценивал нанесённый юным вандалом ущерб, — что церкви в огне не горят, в воде не тонут, что того, кто поднимает руку на святое, Бог тут же наказывает, поражает своим праведным гневом! — смеялся он с набитым ртом. — А я всего-навсего хотел это проверить и доказать людям, что никакого Бога нет и всё это чушь собачья – ваши поповские выдумки.       — Порой, Бог наказывает нас не мгновенно, а постепенно, в течение нашей жизни, — сказал Герман. Он не рвал, не метал, а был просто расстроен и подавлен. — Бог, в отличие от людей, долготерпелив. Нет предела Его терпению и человеколюбию к нам грешным. Не думай, что оскорбляя меня, ты оскорбляешь Его. Бог поругаем не бывает. И если Он не наказывает тебя здесь и сейчас, значит, ты уже в аду, твоя жизнь не стоит и дохлой сухой мухи, и Ему жаль тебя. И мне жаль тебя. Ведь всё, над чем ты насмехался, от чего зарекался, рано или поздно материализуется, независимо, веришь ты в Бога или нет. Пойми, от того, что ты в Него не веришь, Он не перестаёт существовать.       — Тогда я хочу увидеть Его! Если Он существует, пусть явит мне Себя! — вскричал Сашка, подбирая с земли булыжник и оббегая здание церкви в поисках целого окна.       — Довольно! Перестань! — побежал за ним Герман. — Эти окна на деньги твоих односельчан куплены! Твоя бабушка на них жертвовала! Остановись! Прошу тебя!..       Но было уже поздно. Звонкий звук бьющегося стекла и разлетающихся осколков заглушил его мольбы. Сашка бил камнями по окнам, сокрушая одно за другим.       — Если Он есть, пусть остановит меня! Пусть поразит меня молнией! — кричал он, заметив на небе грозовые тучи. — Провалиться мне на этом месте, если Бог существует! — уподобляясь дикому зверю, в приступе ярости, разрывал он криком своё горло.       Разбив последнее окно, он, запыхавшийся, красный, вспотевший и агрессивный, стоял согнувшись, опираясь руками о колени, как выбившийся из сил марафонец. Отдышавшись, чувствуя за спиной взгляд священника, Сашка выпрямился и медленно повернувшись к нему с довольной рожей заявил:       — Ну, и где твой Бог? Почему Он не явился и не защитил свой дом на земле?       Герман молчал. Есть на свете люди, подобные Сашке, – их ничем не убедишь. Если бы им явился Сам Христос, показал бы Свои раны и сказал: «Я пострадал за тебя, Я пролил кровь, чтобы спасти тебя от вечной смерти», — то и тогда бы не поверили, а побежали бы к врачу и сказали: «У меня галлюцинации».       — Где был твой Бог, когда мой отец убивал мою мать?.. — Сашка вдруг стал таким жалким-жалким, угнетённым, ослабленным. Он упал на колени и стал рвать рядом с собой траву, глубже и глубже впускал пальцы в иссохшую почву, разрывал ногтями мочковатые корни. — Где Он был?.. — склонился он к земле, и прерывистые звуки, похожие на всхлипы, стали рваться из его груди. — Я молился Ему… я звал… я плакал… я умолял Его помочь… но Он не пришёл… значит, Его нет. Его нет, ты слышишь?! Человек одинок в своём горе! Так зачем вы – попы постоянно говорите о Нём?..       Герман стоял и смотрел на несчастного, сломленного, убитого горем парня, к которому испытывал сейчас смешанные чувства. Больше жалость, чем неприязнь или сексуальное влечение. Первая капля дождя капнула монаху на щёку, как и первая капля слезы, скатившаяся по щеке Сашки и капнувшая на траву. Священник хотел подойти и утешить его, но Сашка не позволил: как только тот сделал шаг навстречу, поднял мокрое раскрасневшееся лицо и прохрипел:       — Ненавижу…       Дождь набирал силу. Герман не стал дожидаться, когда разразится ливень и ушёл. По дороге он завернул к Галине Петровне. Учительница была дома.       — Благословите, батюшка, — приветствовала она священника. — Ливень-то какой начинается! Переждите у меня.       — Скажите, Галина Петровна, — начал расспрашивать Герман, — в день, когда погибли родители Саши, он точно ли был в отъезде? Матрёну Матвеевну спросить об этом не смею, боюсь потревожить её воспоминания.       — Матрёна рассказывала, что Саша сразу после похорон приехал. Благодарила она Бога, что не увидел мать и отца мёртвыми. Но я думаю… — замолчала вдруг учительница, снимая очки и прикладывая ладонь ко лбу, будто была больна.       — Что Вы думаете? Что мальчик в день трагедии был дома и всё видел?       Галина Петровна ничего не ответила, а лишь кивнула головой в знак согласия.

***

      — Собирайся, Наталья, мы уезжаем! Сегодня! Сейчас же! — вломился Герман в домик старушки, приютившей его помощницу. Женщины в это время сидели за столом и пили чай.       — Батюшка, что случилось? К чему такая спешка? Что произошло? — вскочив из-за стола засыпала Наташа вопросами.       Герман молча направился в свой летний домик и стал собирать вещи в чемоданы. Наташа с выпученными от непонимания глазами, стояла в дверях и не решалась пойти и делать то же самое. У батюшки семь пятниц на неделе. Быть может, он и передумает.       — Он всё видел! — бросил ей Герман, не отвлекаясь от процесса сбора вещей, а Наташа не понимала. — Ребёнок видел, как отец убивает мать! У него пожизненная душевная травма. С этим ничего не поделаешь… Тут даже опытный психолог не поможет. Если бы я узнал раньше... — с сожалением сказал монах, раскаиваясь, что глумился над спящим парнем.       — А как же демон? Неужели Вы бросите Сашку вот так…       — Увы, но парень безнадёжен. Он не успокоится. В школе он поэтому так стремился к знаниям, чтобы с помощью науки доказать, что Бога нет, и доказать он хотел, прежде всего, самому себе. И теперь только Сам Господь сможет ему помочь. Больше никто…       Они уехали из Покровки тем же вечером, без прощаний, без проповеди, без напутственных слов верующим. Церковь так и осталась стоять с разбитыми окнами. Местные не хотели связываться с Сашкой – всё равно ведь перебьёт. Зная вандала в лицо, в администрации не приняли никаких исправительных мер, ни штрафов. Герман перед отъездом попросил главу сельсовета не трогать Сашку, что, дескать, хулиган не опасен, если дело не касается религии.       Сашка, упиваясь и гордясь своей победой над сильнейшим из своих врагов, важно расхаживал по деревне. Снова стал пить. Добрался с друзьями до сельской свалки, где в этом году урожай конопли был как никогда богат. Никто ему в деревне и слова поперёк не говорил, только мальчишки не боялись и без конца дразнили:       — Демон, демон! Смотрите, смотрите: живой полтергейст идёт! Сашка – демон, Сашка – демон! — хихикали они, прячась за заборами, стенами домов и кидаясь в него камнями, когда он шёл по улице.       — Я не демон! Ух, я вас, спиногрызы злоебучие!.. — в ответ подбирал он камни с земли и кидался в мальчишек.       Матрёна к осени совсем сдала. Ещё недавно бегала бабка, а тут раз и всё – слегла. Из больницы не выписывается, неделями в стационаре лежит. Да и куда выписываться? Дома кто за ней ухаживать будет? Сашка? Корову продала по дешёвке соседям, чтобы Сашка её голодом не заморил (а было уже дело). Собутыльники Сашкины, пока тот укуренный дрых, из бабкиного дома всё ценное повытаскивали: телевизор, хрусталь, ковры, холодильник, соленья в банках, всё, что можно было продать или на бутылку обменять. У Сашки в доме тоже ни черта не осталось. Диван вонючий, Сашкой пьяным обосанный и пара комодов-гробов тяжеленных остались, которых десятерым не поднять.       В ноябре, пока лёд реку не сковал, отправились Сашка с друзьями на охоту, на зайчиков да на косуль. Работы в селе нет, а так хоть можно дичь пострелять и в ближайшем посёлке продать. Городские жители экологически чистое мясо ценят и хорошо покупают.       Выпили парни для согрева, а тут и снежок первый выпал, мягкий да пушистый. Удобно будет зверей по следам отслеживать. Кругом белым-бело, редкий голый лесок, река рядом шуршит – шуга идёт, со дня на день покроется речка льдом. Успеть бы обратно на лодках уплыть, а коли не успеть – ждать придётся недели две, покуда лёд не нарастёт, чтобы пешком реку перейти. Любят рисковать русские мужики. Вышел Сашка из тёплой палатки ранним утром, потягивается сладко. Вокруг тишина, воздух чистейший – романтика. Глядь – друганы с ружьями из палаток выходят и почему-то в него целятся. Пять человек.       — Эй, пацаны, вы чего? — улыбнулся Сашка.       Подумал, что шутка. Мужики на охоте часто так балуются, друг друга пугают. А друзья и говорят ему:       — Дошла до нас инфа, что пидор ты, Санёк! Что в попец ты давал мужику одному!       — Да вы чё, парни? Нашли шуточку, тоже мне – не смешно! — обиженно буркнул Сашка, не спуская глаз с огнестрельных оружий.       — Инфа проверенная. Валерка – сосед твой видел, как чёрный поп тебя в твоём доме в жопу трахал; как лежал ты перед ним покорно и стонал громко. Тьфу!.. — парни харкнули и сплюнули харчки в сторону Сашки, показывая тем самым свою к нему неприязнь и презрительность.       — Вы не можете без доказательств меня обвинять! — закричал Сашка, будучи уверенным в своей невиновности. — Вы же знаете, что обо мне сплетничает вся деревня! Так какого хуя вы мне угрожаете? — кинулся он на одну из двустволок, чтобы отвести от себя прицел.       Но тут же двое парней толкнули его на землю. Сашка упал спиной в снег. В мимике смешались непонимание, отчаяние и злость.       — Валерка врать не станет. Он не пьющий, чтоб по пьяни трепаться. Он жене своей ляпнул под строгим секретом. Рассказал, как два раза заходил к тебе летом, чтобы выругать за свой забор, якобы нами поломанный, и два раза видел, как на тебе чёрный поп дрыгался, трахал тебя в жопу, и как…       — Бля, не продолжай, Серёга, а то блевану щас! — прервал один из парней, надувая щёки в имитации рвотного позыва.       — Поэтому поп быстренько и съебался, чтоб его не замочили. А жена Валеркина на днях проболталась кому-то. Скоро вся деревня в курсе будет, а нам пидорасы не нужны!       — Да, если Чемодановцы узнают, что у нас педик живёт, — вздохнул другой, — сам понимаешь, Саня…       — Прощайся с жизнью, Санёк! Помолись напоследок. Так и быть, мы подождём немного…       — Мужики, — взмолился Сашка под дулами ружей, — клянусь, не было того, о чём вы говорите! Дайте мне хоть бабку похоронить – при смерти она!       — Нет времени, Саня, нет времени! Похоронят твою бабку всем селом, не горюй! А тебе дороги в Покровку обратной нет, позорище ты наше! — рассмеялись они, расхаркались от брезгливости.       Далее они о чём-то рассуждали между собой, смеялись, плевались в сторону Сашки, по очереди наводили на него ружья, стреляли мимо и в воздух, издеваясь и оттягивая его смерть.       — Пацаны, а что с трупаком делать будем?       — В реку скинем, а там льдом затянет.       — А если в лёд вмёрзнет и рыбаки найдут?       — Не вмёрзнет. Подлёдным течением на дно его опустит и всё. Раньше ледохода не всплывёт. Налимы его за зиму обглодают так, что ежели по весне всплывёт – мать родная не узнает.       — А что местным скажем?       — Да кто об этом ублюдке вспомнит? Бабка его уже одной ногой в могиле. Кому он нужен? Скажем, что нажрался и с лодки на полном ходу свалился, утоп. Поверят.       У Сашки от страха вся его поганая жизнь прошла перед глазами. Он понял: друзья не шутят, они убьют его, непременно убьют! В отчаянии он перевернулся на живот и пополз по снегу в кусты, хотя знал – ему не удастся скрыться среди голых веток. Рука в последней надежде скользнула за пазуху, искала на груди крестик, которого не было, который он отказался носить после смерти родителей. Вместо него, на серебряной цепочке висел кулон с его знаком зодиака – никчёмная, бесполезная побрякушка.       Парни смеялись, кричали ему вслед, свистели, подбадривали, чтоб полз быстрее, отпускали подальше от себя, как раненого зайца, у которого не было ни единого шанса на жизнь. Когда Сашка отполз метров на двадцать и влез в кусты, у кого-то из парней лопнуло терпение и он выстрелил в его сторону. Тут же получил упрёк от остальных, которые тоже хотели позабавиться и пострелять в педика. Дробина пролетела совсем рядом и попала в одну из сухих безжизненных веток. Сашка упал лицом в снег и залился слезами – глупый позорный конец его яркой насыщенной жизни. А может…       — Господи, если Ты есть, помоги мне! Спаси меня, и я всю жизнь посвящу тебе! Клянусь, я буду служить Тебе до конца моих дней!.. — вслух молился Сашка, уткнувшись лицом в снег.       Так же сильно и так же отчаянно, как и в тот день, когда перепуганным шестилетним ребёнком лежал под кроватью и видел страшную смерть своей матери. Он зажмурил глаза, стараясь из последних сил сосредоточиться и воссоздать в памяти образ Христа Спасителя, изображённого на иконе в доме у бабушки. Не смог Его вспомнить. Вспомнил лишь лик седого с залысинами старика в золотистых одеждах, держащего в левой руке книгу, и взмолился к нему, хотя даже не знал его имени.       Скрип приближающихся к нему по снегу шагов, крики, выстрелы и всплески воды… Всё – это конец!.. Сашка сжался и закрыл уши руками. И вдруг… всё стихло. Воцарилась полная тишина. Такая, что Сашка слышал, как ветерок колышет его волосы. Он полежал ещё немного, пока снег не начал больно жечь кожу лица и пальцы не онемели от мороза.       Оправившись от испуга и повернувшись, Сашка привстал и вдруг увидел в метрах трёх от себя человека в длинном коричневом тулупе с капюшоном, скрывающим его лицо, немного сгорбленного, но высокого, с тростью в руке. Кроме него никого рядом не было. Друзья, хотевшие убить Сашку, словно в воду канули. Страха перед незнакомцем парень не испытал. Наоборот, от него веяло спокойствием и чем-то тёплым, родным. Человек снял капюшон, и Сашка увидел перед собой седого с залысинами старика. Он смотрел на Сашку строгими, но добрыми глазами и через несколько мгновений тишины сказал:       — Клятву свою исполняй поскорее.       Он не исчез, как в зрительных галлюцинациях, а закрыл голову от ветра и пошёл, опираясь на трость, мимо Сашки в лес, всё дальше и дальше, пока не слился с бурыми стволами сосен и лиственниц…

Эпилог

      Сашка вернулся с охоты один. Остальные пятеро парней бесследно исчезли. Весной их нашли утонувшими за сто пятьдесят километров от Покровки и выловили около села, что вниз по течению. Через неделю по возвращении внука с охоты, в конце ноября умерла Матрёна Матвеевна. Не мучилась. Легко умерла: уснула и не проснулась. Похоронил её Сашка и пропал. Больше его в Покровке не видели. Односельчане говорили разное: одни – что учиться в большой город поехал, вторые – что в лесу скрывается, боится, что за убийство пятерых человек его посадят, третьи – что родственников далёких отыскал и к ним переехал, а четвёртые – что в монастырь ушёл, грехи свои замаливать. Церковь сельчане к весне восстановили. Вернее, в сельсовет пришло уведомление о том, что некий спонсор-аноним полностью оплатил заказ на пластиковые окна и транспортные расходы по доставке окон в Покровку. Теперь раз в месяц приезжает в село командированный священник из близлежащего посёлка. Хороший, богомудрый, молодой, но отец Герман лучше был. Отца Германа местные помнят до сих пор. Так силён был Герман, так силён, что атеисты в Бога веровали, некрещёные – креститься бежали, иноверцы – православие принимали, а иные даже в монастырь уходили. А о Сашке – хулигане и богохульнике, уж десять лет минуло, так ничего и не известно… Ночью в храмах бродят вечность, благодать и тишина, Ночью в храме человечность раскрывается до дна. И стою с душой раскрытой и смотрю на светлый лик, Одинокий, позабытый, нерадивый ученик. Ничего уже не нужно, ничего уже не жаль, Да в груди застыла стужа, а в глазах тоска, печаль. И от муки и страданья льются слёзы по лицу, И шепчу через рыданья: дай прощенье подлецу. Я не знал тогда, не ведал про Его ко мне любовь, Я постыдными грехами веселил младую кровь. Я всю жизнь Его не слушал, сам не знаю от чего, А теперь хочу сквозь душу докричаться до Него. (стихи неизвестного автора)