Во власти амплуа

      Спустя несколько часов — Я правильно понимаю, Аллен? Пока я пластаюсь перед тобой и пытаюсь сделать так, чтобы тебя не зашвырнули обратно в подземелья, ты поддаёшься провокациям гребаного Каматы и даже не собираешься посвящать меня в это? — Да, сэр, — прошептала Розмари, боясь сделать какое-нибудь неосторожное движение или издать лишний звук.       Ривай не кричал на неё, не бросался обвинениями, но по его взгляду было видно, что теперь о хороших отношениях с ним можно забыть. Более того, сейчас идея разобраться со всем самой казалась Роуз по меньшей мере глупой и безрассудной, но после боя кулаками не машут, так что единственным возможным вариантом для неё было молчать и покорно сносить все удары судьбы, даже если теперь её ждёт тюрьма. — А между тем обкрадываешь кабинет командора Разведкорпуса, так? — Так. — И планировала сделать это снова? — Наверное. — Какая же ты дура, Розмари, — заключил он. Розмари была солидарна с ним, поэтому особо не обижалась. В целом она держалась спокойно и уверенно — настолько, насколько это представлялось возможным, — однако всё её мнимое спокойствие мгновенно улетучилось, стоило Леви сказать: — Идём. Сама расскажешь всё Эрвину. — Рассказать?..       И тем не менее, несмотря на всё волнение, во всём этом Роуз разглядела нечто правильное, будто так и должно быть, будто теперь, открыв всем свою личность, она наконец-таки сумеет выйти на контакт с самой собой и более не быть настолько противоречивой и неосторожной.       На самом деле Розмари не хотела никаких секретов, завес, тайн. Тогда она ещё не догадывалась, что, проживая чужую жизнь, сближавшую её с другими людьми, она также упивалась вновь разгоравшимися в ней огоньками стыда. Этот огонёк освещал те закоулки её души, которые часть Роуз хотела бы сохранить во тьме. А ещё стыд всегда влечёт за собой мгновенную близость, если правильно его истолковать.       Она знала наверняка лишь одно: больше ей нечего скрывать от Леви. Никогда прежде она не чувствовала себя такой свободной, такой защищённой. Она ощущала себя пленником, внезапно освобождённым вторгшейся армией, которого выпустили на волю и отправили домой — никаких формуляров, никаких расспросов и разбирательств, пропускных пунктов, очереди, ничего; просто шевели ногами.       А разбирательства как раз-таки маячили на горизонте, причём довольно многообещающие. После них жизнь Розмари станет совсем не такой, какой была раньше.       Дубовая дверь возникла перед глазами совершенно неожиданно. Вот замок, который Роуз самолично вскрывала на днях, вот ручка, которая при открывании воспроизводит лёгкий щелчок, вот утончение, через которое лучше всего проходит звук и легко подслушивать.       По пути сюда Розмари ужасно хотела извиниться, попросить прощения, но признать свою вину язык не поворачивался. Точнее, признать-то она признала, но сказать об этом вслух было в сотню раз сложнее и порой казалось чем-то невозможным.       А потом, стоя перед злосчастной дверью, её посетила иная, совершенно безумная мысль. Но морально она была гораздо легче, нежели сказать что-либо. — Леви, — тихо позвала Роуз. — Что?       Надо же, откликнулся. И даже без желчи в голосе.       Пути назад уже нет. Вот он — её последний шанс сказать или сделать что-нибудь, что-то, что давно вертелось на уме. Такой возможности, вероятно, уже не будет никогда.       Ей было жизненно необходимо выиграть время и сосредоточиться.       Но времени уже не было. Роуз развернулась резко, даже слишком, и подняла глаза на Леви. Впервые за всё время заметила, как проступают вены на его висках. Горячие, синевато-фиолетовые, живые. Живой.       Ощущение полёта, полнейшая эйфория. Правда, если он откажется — она наверняка разобьётся.       Но ожидание слишком затянулось, и с той же резкостью, что Розмари оказалась лицом к лицу с до странности невозмутимым Риваем, она припала к его губам своими, дрожащими и оледенелыми от страха.       «Встретимся на полпути, но я не сделаю ни шага дальше».       Раньше Роуз никогда не целовалась и даже не испытывала желания, поэтому совершенно не знала, что и как нужно делать, даже самых банальных вещей. Подобное было ей не свойственно, но страх иногда толкает на самые неожиданные вещи.       Оказалось, поцелуи — вещь довольно приятная. Вкус — так уж точно. Только растерянность и странное какое-то, полуприятное оцепенение не хотели сходить. И Розмари тонула в них, тонула с упрямым, остервенелым наслаждением, которое росло в геометрической прогрессии с того момента, когда Леви стал отвечать.       Медленно, неохотно, но отвечал. Это уже успех.       Кажется, он этого совсем не ожидал.       Роуз не была уверена, понравился ли ей поцелуй так сильно, как она ожидала, — и просто обязана была испытать его ещё раз — испытать само испытание. Мысли блуждали где-то среди самых неожиданных, бытовых вещей, пока Розмари не окатила очередная волна стыда.       Что ж, видимо, не такой уж он принципиальный, как может показаться сперва. И чёрт с ним.       Почувствовав, что у их поцелуя, очевидно, не будет никакого продолжения, Роуз предприняла попытку разъединить их губы — однако мгновенно поняла, что не хочет прекращать поцелуй, а хочет запустить свой язык ему в рот и чувствовать его у себя; потому что после всех этих недель, и всей этой борьбы, и споров, каждый раз обдававших её холодом, остался только этот поцелуй. Лишь два языка, а остальное ничтожно. — Надеюсь, это не отвлекающий манёвр, — наконец сказал он.       Придурок. Мог бы что-нибудь поромантичнее придумать. Хотя чего ещё ждать от хладнокровного капитана? — Это чтобы тебя совесть мучила, когда меня вышвырнут, — грустно усмехнулась Розмари. — Ладно, идём.       Теперь перспектива провести остаток своих дней в заточении не казалась такой уж плохой. Теперь у неё есть это воспоминание, и оно будет держать её на плаву. Теперь она знает, что такое чувствовать. Знает, что такое привязанность, самозабвение. Теперь они не дадут ей упасть духом.

***

— Вот так, — заключила Розмари, сидя перед двумя офицерами и рассказывая всё под чистую, без утаек. Сейчас-то чего дёргаться? — Но я правда не хотела, чтобы всё так завертелось. Мне от этого, может, даже более мерзко, чем вам. И вот ещё, — Роуз вынула из кармана тот малюсенький ключик и положила его на стол перед собой. — Простите, что такое себе позволила. Можете писать Доку или кому там, чтобы меня забирали.       Командор слушал её спокойно, не перебивая. Лишь изредка переводил вопросительный взгляд на Леви, но тот ничего не говорил — только кивал. Оба выглядели пугающе спокойными, и под конец истории это начинало бесить.       И вот сейчас они снова молчали. Как будто не понимают, как ей от этого тошно. Молчание — определённо самая ужасная вещь в мире. Она не даёт ответов, не подстегает на что-либо, а лишь выводит из себя, и с каждой секундой всё больше и больше.       Однако вскоре Ривай прервал это напряжённое молчание, и Розмари за это готова была его расцеловать опять. — Что думаешь, Эрвин? По-моему, она именно то, что нам нужно.       Роуз вопросительно вскинула голову, но Леви даже не смотрел на неё. Вот и как в этом дурдоме можно что-то понять? — Возможно. Уверен, что ей хватит опыта провернуть то же самое, но без части с разоблачением? — лукаво улыбнулся командор. — Уверен. — Эм… Не хочу встревать, но… — Роуз окончательно смутилась. — Ах, да, извини, — Смит выглядел так, будто только что увидел её и то, что она вообще здесь. Всё таки странно, когда люди вот так витают в своих мыслях. — Розмари, так? Для начала не переживай — тебя не депортируют.       Что-то в груди ёкнуло после этих слов. — Мне нужна твоя услуга, — продолжал командор. — В нынешних обстоятельствах совершенно простая и всем пойдёт на пользу, в том числе тебе. — Какая? — недоверчиво осведомилась Роуз. — Всё то, что наболтал тебе Камата — правда чистой воды, однако это взгляд лишь со стороны Военной полиции, — пустился в объяснения Смит. — Они, грубо говоря, вставляют нам палки в колёса, и уже в который раз это оборачивается для всего корпуса чем-то неприятным. Не буду посвящать тебя в подробности, но… — Ничего, мне всё равно, — пожала плечами девушка. — Прошу, продолжайте. — Да… Так вот, последние несколько недель мы только и делали, что вступали в перепалки с Найлом, а он — не последняя фигура в стенах. Я всё размышлял, как нам выйти на перемирие, не навредив порядку корпусов ещё больше, и тут появилась ты.       В глазах командора блеснули искорки азарта. Её определённо хотят втянуть в какую-нибудь авантюру, в которой она непременно будет крайним человеком. — Расклад такой, — наконец вмешался Леви. — Ты должна отдать Камате письма, но не все. Те, которые мы тебе дадим. — Че? — у Розмари отвисла челюсть. — Повежливее, Роуз, — цокнул Аккерман. — Манерам не учили? — Извините, — буркнула она без особого энтузиазма. — Я хотела сказать: что это значит? — Я дам тебе письма, которые подтверждают лишь то, что мы не собираемся соперничать с полицией в статусе, — сказал командор. — Пускай получат то, что хотят. — Так ты согласна или нет? — нетерпеливо осведомился Ривай. — Конечно, — кивнула Роуз. — Только… как мне быть с моим гражданством? Просто оставите меня так, зная, что я здесь незаконно? — Пока об этом знают лишь трое, волноваться не о чем, — пожал плечами Леви. — Будем решать проблемы по мере их поступления.       Роуз ещё какое-то время провела у командора, слушая его речи о том, что эта мера вынужденная и что полиция только так отцепится от них; после чего отдал ей стопку каких-то бумажек, напоследок сказав, чтобы ни одну не вздумала потерять. Кажется, там и вправду было что-то важное. К тому же, оказалось, что тот ключ был от выдвижного ящика стола, в котором эти самые бумажки хранились. Как-то чересчур банально, даже обидно. — Почему ты мне ничего не рассказал? — спросила Розмари, когда и она, и Леви покинули кабинет, направляясь в свои комнаты. — Могу задать тебе тот же вопрос.       Было видно, что, хоть ситуация и разрешилась, он всё ещё был зол. Немного, но зол. — Ну хорошо, извини. Но я ведь не об этом… Я думала, что ты меня на казнь ведёшь, а ты всё знал, — вздохнула она. — Я бы, может, не стала бы тебя целовать, если бы знала. — А я, может, этого и добивался.       Такое увлекательное зрелище — стена. Такая чистая… Небось сама же и отмывала, просто забыла. Так бы и смотрела на неё весь день. — Вы, капитан, сами себе противоречите, — заметила Роуз, — а это, между прочим, только мне дозволено. Сами же говорили, что Вам… Ну… Есть, с кем… — Уже нет, — нарочито спокойно пожал плечами тот, так что даже раздражать понемногу стало. — Что сказать? Я поражена, — поджала губы Розмари. — Чему? — Тому, что Вы, оказывается, ходок… — сказала она точно таким же тоном. Лучшая защита — это всегда нападение, так ведь? — Сказала та, которая поцеловала занятого мужчину без разрешения, — парировал Леви. — Да пошёл ты.       Они остановились около лестницы. Ему — дальше по коридору, ей — этажом ниже, прямиком в казармы.       «Мы слишком близко», — думала Роуз. Как-то это неправильно.       Ривай протянул руку, тыльной стороной касаясь раскрасневшейся щеки Розмари — это у него что-то вроде прощания; и всякий раз, когда он так делал, в её животе рождалась новая бабочка. На этот раз совсем лёгкая, почти невесомая и наверняка небесно-голубого цвета.       Что-то внутри неотвратимо рвётся и трескается.