Во власти амплуа

      Когда Розмари проснулась, небо снова было светлым. Значило это лишь то, что она спала — или лежала без сознания — около десяти часов. К подножью гор уже сошёл туман, и утренний свет от этого выглядел каким-то серовато-бурым, как бывает после дождя.       От долгого убийственного сна стало только хуже: резало глаза, сушило горло. Роуз с трудом подняла отяжелевшие веки, чувствуя, что для любого, даже самого незначительного движения, ей придётся приложить буквально все свои усилия. Вокруг туда-сюда носились люди, и, кажется, пару часов назад Розмари сквозь сон слышала то, о чём они говорили. —…у неё очень хриплое дыхание, но с раной проблем нет. Кровь уже остановилась. — Значит, поправится? — Скорее всего.       Да, точно, теперь-то она всё вспомнила. Творилось что-то непонятное и совершенно отвратительное даже для Роуз. Она словно плавала в тумане, лишь изредка выныривая на поверхность, где был жёсткий каменный пол, режущая боль в районе правого бока и откашливание собственной крови. Порой казалось, что откашливала Роуз не только кровь, но и все внутренние органы, обильно политые горьковатой желчью.       Самая мерзкая часть была вначале, когда кто-то силой вливал в Розмари воду, но та не задерживалась в организме надолго и выходила вперемешку с чем-то ещё. Даже вспоминать об этом было тошно.       Всё смешалось настолько резко, что Роуз по большому счёту ничего не знала, не помнила и ни о чём не думала. Просто плавала, плавала в вязком, противном тумане и была не в силах выйти из этого забытья.       Из тумана её вырвал голос Нифы. Аккерман уцепилась за него, как за спасительную соломинку, потому что проваливаться обратно в бездну не очень-то и хотелось. — Мы закончили, осталось только Роуз привести в чувства. — Она просто спит, не переживай. Можешь разбудить её, но экипажа пока ещё не видать…       Неизвестно, с кем она болтала, да и особого значения это не имело. Рей сказала что-то про экипажи и лошадей, а после подошла и опустилась на колени прямо рядом с Розмари. И когда она это сделала, Роуз не смогла сдержать вздоха облегчения. Просто страшно было снова оставаться одной. — Здорово, что ты очнулась, — улыбнулась рыжая, зачем-то поправляя всё тот же плащ под головой Аккерман, заменяющий ей подушку. — Как ты? — Виню себя за собственную дурость, — совсем уж глухо и тяжело сказала Роуз. — Не надо было лезть на рожон, а я как всегда… — Ты не виновата, — нетерпеливо отозвалась Нифа. — Я рада, что всё обошлось.       При более детальном рассмотрении обнаружилось, что у девушки помимо явной усталости ещё и глаза красные — от слёз, наверное. Розмари глубоко и протяжно выдохнула: — Спасибо. За всё.       Роуз так и не сумела понять, увидела ли Рей в её словах какой-либо подтекст, но так или иначе она наклонилась и мягко обняла Розмари за плечи. Она и раньше иногда так делала, так что в этом не было ничего особенного или нового. Тем не менее, Аккерман почувствовала себя лучше и усмехнулась; и хотя Нифа уже давно отпустила её, они всё равно продолжали сидеть бок о бок, почти касаясь друг друга.       Вот же развела безысходность… Хотелось пошутить, выдать что-нибудь нейтрально-веселящее, но в такой ситуации язык не поворачивался. В воздухе витал запах усталого отчаяния, а Роуз мысленно просила всех известных ей богов, чтобы её наконец перевезли в штаб и уложили на что-то более мягкое, чем холодная каменная стена.       Сонливость тяготила сильнее с каждой минутой, и, когда — о чудо — вдалеке послышался по обыкновению раздражённый голос Леви, Розмари даже не пыталась сдержать своей радости. Она хотела было неуклюже перевалиться со спины на бок, но попытка успехом не увенчалась, а капитан, уже подошедший к ним практически вплотную, сурово процедил: — Прекрати этот бред. Ещё больше проблем хочешь?       Роуз запрокинула голову назад, улыбчиво всматриваясь в лицо Ривая, казалось, вымотавшегося за это время не меньше, чем Розмари. Тупая боль в боку по-прежнему не давала покоя, но она нарочно старалась выглядеть как прямое олицетворение фразы «улыбайся, и мир улыбнётся в ответ», — как бы по-идиотски это ни смотрелось. Раз уж ему опять приходится решать её проблемы, то пусть хотя бы не в атмосфере того, что всё плохо, ужасно и дальше будет только хуже. — Когда мы уже поедем в штаб? Я устала тут лежать, — прохныкала Роуз, у которой и впрямь тело затекло так, что даже несмотря на рану хотелось вскочить на ноги и непременно куда-нибудь побежать. Хотя, впрочем, уже добегалась. — Сейчас, — невозмутимо ответил Ривай, опускаясь на колени рядом с Роуз. Зачем-то принялся снимать ремни, откидывая их туда, где уже валялся кожаный пояс с прикреплённым ножом и карманом для сигнальных ракет, а потом… — Больно-больно, отпусти! — взвизгнула Розмари, ощутив то, что пострадавшие разведчики обычно называют «отходняк» — когда кровь хлестать уже перестала, а боль от любого движения ощущается в тысячу раз острее.       Леви взял её на руки, приподнимая над каменной поверхностью, словно тряпичную куклу. Казалось, с той же лёгкостью он вполне мог бы переломить ей позвоночник и даже при этом причинить меньшую боль, чем Роуз испытывала сейчас. — По-другому никак, уж извини.       Может, если бы Аккерман не была так сильно сосредоточена на собственной неподвижности, что хоть как-то спасала от неприятных ощущений, она заметила бы сочувствующие нотки в его голосе, прозвучавшем для неё словно откуда-то издалека.       Держал он её немного грубо и чисто по-деловому. Впрочем, Роуз всё прекрасно понимала: никакой романтики, никаких соплей — только помощь раненому товарищу. Только её беспомощность и его великодушие. И если вдруг что-то пойдёт не так, Розмари наверняка разучится дышать.       Это очень удобно.       Этим можно манипулировать.       Леви… Такой явный, такой настоящий, что даже запах его встаёт поперёк горла, почти застревает, стягиваясь в тугой ком. Но что ещё хуже, так это ощущение невероятной, бездонной пустоты, которая наваливается, едва соскальзывает пелена сна.

***

      Расположившись в просторной телеге и блаженно уперевшись глазами в небо, Роуз вспоминала давно забытый запах хвойных лесов, что находились около Кадетского корпуса, омелевшей реки и тягучей смолы, которую она с ребятами порой жевала, представляя, что ест что-то неимоверно вкусное, сладкое. Тогда в её жизни всё было так хорошо, что она отдала бы всё за возможность снова и снова переживать те месяцы.       Большие, сделанные по-простому окна, в которые Розмари могла смотреть часами, пока не заканчивались скучные лекции по истории, медицине, механике. Иногда Роуз с Эреном приходили в класс пораньше, чтобы втайне нарисовать на доске что-нибудь глупое и потом стереть во избежание выговора за бестолковый расход дорогого мела. Ради этого «пораньше» Аккерман была готова проснуться хоть в пять утра — лишь бы снова ощутить то беспечное чувство вседозволенности и мимолётного детского озорства.       Тогда ей казалось, что у неё действительно всё получается. И это «всё» в конечном итоге привело её на беспощадное поле боя, искрящее жестокостью и скорбью. Вот теперь и приходится цепляться за любую соломинку, чтобы не помереть от тоски и мыслей о том, как всё могло бы сложиться, если бы Роуз в какой-то момент своей жизни поступила иначе; начиная от аферы с документами и заканчивая выбором корпуса.       Ей не хотелось быть человеком, для разговора с которым нужно прилагать усилия. Не хотелось быть обузой, которая вдобавок шугается ото всех подряд, как бездомный пёс, — но она ею была. Не хотелось вставать на перепутье между другими людьми, но она сделала это уже дважды. Эрен, Микаса, Петра, Леви — все они сами того не осознавая вытягивали её из ада, но, кажется, для того, чтобы вытащить ад из неё понадобится чуть больше времени.       Ривай, между прочим, ехал рядом, сидя в жутко неудобном положении около Роуз и периодически придерживая шею на неровных дорогах, на которых и сотряс можно было заработать. Один раз даже погладил её по голове, и в таком вот тёплом молчании они провели почти всё время. Однако потом Розмари всё-таки пришлось — вернее, приспичило — его нарушить. — Почему ты всегда такой… сдержанный? — тихонько вздохнула она, жадно глотая воздух из-за пульсирующих болей. — Из-за этого, знаешь ли, сложно что-то понимать в том, что происходит. Понимаешь? — Тебе принципиально важно говорить сейчас? — усталость чётко прослеживалась в его словах вперемешку с явным нежеланием вообще как-либо затрагивать эту тему. А всё потому, что она касалась его и только его, а, как со временем выяснила Розмари, говорить о себе он почему-то не любит больше всего. — Да, принципиально. Ты даже не представляешь, как меня бесит эта неопределённость. Я настолько хреновая пара? Я напоминаю тебе свою мёртвую сестру? Что, блин, с тобой происходит? — Да, — раздражённо кивнул он, — ты напоминаешь мне свою сестру.       Ривай посмотрел на неё так, что даже предгрозовое небо стало пугающе неподвижным, словно покрылось тончайшей корочкой льда.       Он ведь точно соврал ей. Просто, чтобы отделаться — довольна? И всё. Ничего-то вразумительного из него силками не вытянешь. — Что ж, мне тебя не понять, — безрадостно усмехнулась Роуз. — Только если тебе так больно от моего присутствия, скажи сразу, и я исчезну. Не хочу надеяться на что-то, чего в итоге не получу.       Вот и всё, она призналась. Был ли в её словах какой-нибудь смысл?       Молчание слишком затянулось. Розмари уже собралась сменить тему, но Леви, стоит отдать ему должное, не позволил ей спустить всё на тормозах: — Девочка моя, ты совсем дура?       Ах, как же Роуз соскучилась по этому снисходительно-назидательному тону. И по его запаху тоже соскучилась. И по этим прикосновениям к щеке, по холодным кистям, которые тем не менее обжигали похлеще раскалённых подков; по этим бабочкам, что заполняют всё нутро за считанные секунды… Она боялась даже вздохнуть, словно после многочасовых усилий наконец построила огромный карточный домик и теперь была просто обязана охранять его, чтобы не развалился. А это как раз тот случай, когда один неправильный взгляд — и он рухнет бесповоротно и окончательно. Розмари оставалось только гадать, что будет, когда они наконец останутся вдвоём.       До комнаты, которую ей выделили на время восстановления, Леви нёс её уже гораздо более бережно, а Роуз тем временем развлекала себя тем, что считала его же пульс, — стук сердца гулкими ударами врезался в щёку, которой она прижималась к нему, жмурясь от очередного болезненного приступа. Ровно сто — забавно.       Пару раз заходила Микаса: приносила еду, меняла бинты, кое-как отвлекала разговорами ни о чём. Безуспешно искала оправдания тому, что Роуз с Эреном за последние несколько недель не сказали друг другу ни слова. — Просто он меня ненавидит, — тихо усмехнулась она. — Это неправда, — деликатно оборвала её Аккерман.       Розмари не хотелось спорить, а Микаса просто идеализировала своего брата от большой любви.       Но это действительно было так — он же не святой, в конце концов. Да и потом, глупо было ожидать чего-то другого, при этом играя в уже порядком затянувшуюся молчанку, изредка прерываемую ссорами. Ей не за что было его любить, а ему — испытывать хоть каплю симпатии к ней. Эрен в этом не виноват. Роуз не виновата. Никто не виноват, просто так сложилось. Она достаточно долго прожила среди таких же, как он и знала это ощущение — ощущение чуждости, возникшее спонтанно и резко. Однако это никогда не беспокоило Розмари; для неё оно не было причиной постоянного, почти метафизического дисбаланса — с самой собой и с миром. Ей было по большому счёту всё равно.       Странно. Она-то думала, что будет лежать и пялиться в потолок, вариться в собственном одиночестве, пока мозги не закипят. На самом же деле Роуз вырубило, как только все оставили её в покое, — Ханджи объясняла это потребностью организма к восстановлению и что, мол, все больные спят подолгу. Она здесь была единственным человеком, более-менее разбирающимся в медицине, и Розмари полностью доверяла тому, что говорит майор.       Когда она проснулась, солнце ещё не село до конца, но и не собиралось задерживаться надолго. Сумерки сгущались в воздухе тёмно-синей массой, словно бочка расплавленного железа. Так Роуз и пролежала, слушая какие-то невнятные голоса за стенкой — мужские, грубые, под которые заснуть снова точно не получилось бы. Аккерман легонько провела ладонью по животу, ощупывая влажный, пропитавшийся кровью бинт, а когда интерес достиг своего апогея, то и вовсе приспустила его и мягко коснулась корочки из всяких запёкшихся выделений. По большей части кровь, но, кажется, было ещё что-то, мерзкое и склизкое. До чего докатилась — стало противно от собственного тела. Что ж, можно оправдать себя тем, что раньше она никогда не касалась кровоточащих ран и сейчас мечтала о том, чтобы и в дальнейшем не пришлось.       М-да, должно быть, потом останется шрам, будто ей вспороли живот. Роуз широко улыбнулась, подумав, что поверх этого шрама можно будет сделать отличное тату где-нибудь за стеной Сина, если, конечно, средства позволят.       Посторонний шорох отвлёк её внимание, и расфокусированный взгляд упёрся в фигуру в дверном проёме. Зашёл, кивнув. «Ну, как ты?»       За это время Роуз, кажется, уже познала искусство перевода его молчаливых сигналов на человеческий язык. — Нормально всё. Только... — Тц.       Его ладонь ложится на её, дрожащую и до странности горячую. Температура, может, поднялась?       Роуз нервно сглатывает, выпуская из лёгких весь свой запас кислорода, улыбается с каждой секундой всё шире и шире. Романтика вот-вот задавит своей массой. Надо прекращать надумывать.       Одна её часть прекрасно знает — обыкновенное поддразнивание. Другая… того же мнения. Единогласно, впервые за долгое время. — Эрвин настаивает, чтобы мы с Ханджи сделали из Йегера нечто, способное создавать кристаллическую броню. Кучу времени на это угробим, — как бы невзначай бросил Леви, устало вглядываясь в скомканное покрывало. — Я помогу. Когда начну ходить, — улыбнулась Розмари, перебирая пальцами. Тепло.       Помня, что всего несколько часов назад она настойчиво требовала выяснения отношений, она довольно неплохо играет, а он — подыгрывает.