Во власти амплуа

— Нет. — Но я… — Тебе же сказали, Роуз, — Нифа недовольно скрестила руки на груди, с явным неодобрением взирая на то, как Розмари разминается, сидя в постели, — отлежаться хотя бы неделю. Неужели так сложно потерпеть и не выделываться? — Сама бы попробовала быть тут одной целыми днями, — фыркнула Аккерман, вращая руками вперёд-назад, влево-вправо снова и снова, чтобы хоть немного разработать мышцы. Что-то ей подсказывало, что воспользоваться манёврами ей позволят очень нескоро. — Сама-то всё время с ребятами, а я только и делаю, что в окно смотрю да сплю! — Если будешь так насиловать свой организм — точно не поправишься. — Я просто выйду на воздух. Разве это плохо?       Если говорить начистоту, Роуз уже тошнило от собственного безделья и такого идиотского времяпрепровождения, как бы странно это ни звучало. Раньше она могла запросто проваляться в кровати целый день, не почувствовав ни единого укола от совести; сейчас же ей было до того скучно, что Аккерман, не выдержав, стала потихоньку приводить тело в движение, упражняясь и делая по несколько шагов поперёк комнаты. Так, сумев совершенно безболезненно пройти сорок пять шагов, она пришла к выводу, что вполне могла бы добрести до выхода во двор, побыть там с полчаса, а затем вернуться обратно — в царство уныния и хандры.       Ханджи утверждала, что ей стоило бы провести в лежачем положении ещё парочку дней. Нифа и остальные безоговорочно верили ей, а не Розмари, которая уже устала доказывать всем подряд факт того, что её самочувствие улучшается с каждым днём, и от одной прогулки ничего страшного с ней не случится.       Раздражало и то, что от ножевого ранения пострадали органы пищеварения, и теперь Роуз могла спокойно употреблять только овсянку, тёртую морковь и пресный суп, которые уже стояли поперёк горла. На третий день она буквально умоляла Сашу стащить для неё немножко шоколада с общего склада, но даже картофельная девчонка была твёрдо убеждена в том, что Розмари это каким-либо образом навредит. Это бесило. — Я скажу Леви, и он закроет комнату на ключ, — как бы невзначай уронила Нифа несвойственным для себя тоном, обиженным, что ли. Роуз на это лишь закатила глаза.       За последнее время она неоднократно убедилась в том, что Рей, возможно, до сих пор питает к нему нечто большее, чем просто симпатию, но хорошо маскирует это или показывает по-своему. Однако, в отличие от неё, Розмари всегда первой замечала, как он появляется на каменной дорожке, ведущей с поля для тренировок; улавливала размытый вечерней дымкой силуэт его лошади, маячащей где-то среди околокорпусовых деревьев. Она первой узнала его шаги, когда однажды, выискивая их с Микасой в бурный час в столовой, он вошёл в зал и растерянно встал у стены. Он принялся искать их взглядом, пока Роуз, почувствовав это, не обернулась, заранее зная его реакцию.       Она узнавала его по звуку шагов, когда он поднимался по лестнице и громко стучал армейскими каблуками по потасканной жизнью дощатой лестнице, ведущей прямиком к его кабинету. Знала, когда он на несколько мгновений останавливался на одной из ступенек и ненадолго всматривался в окно, будто хотел вернуться, но потом раздумывал и шёл дальше. Знала, что это он возвращается из какого-нибудь близлежащего полицейского штаба, потому что только он с такой скоростью проносился вниз по гравийной дорожке, останавливаясь в самый последний миг — резко, непоколебимо, — и спрыгивал на землю, всем своим видом показывая, что лучше какое-то время не заговаривать с ним даже о какой-нибудь малозначащей ерунде. — Давай-давай, может тогда он соизволит приходить чаще, — угрюмо произнесла Розмари, подумав, что Рей, однако, вряд ли шутит, а Ривай, узнав об её рвении к прежней жизни, наверняка выкинет нечто подобное. С ним вообще любые шутки заканчиваются не очень хорошо, а рисковать — не вариант.       Хотелось запротестовать, но ничего толкового в голову не шло. Хорошо, что у Микасы была одна замечательная черта — вовремя появляться и спасать ситуацию. — Вы чего орёте? — мрачно осведомилась она, окидывая леденящим душу взглядом помещение. В последнее время Роуз вообще всё больше и больше убеждалась в том, что юная Аккерман по каким-то причинам приуныла и стала серьёзнее ко всему относиться, даже к самым простым вещам. Было ли дело в Эрене или ещё в чём-то — непонятно. — Она хочет пойти на улицу и там загнуться от боли, а потом кто-то из нас должен тащить её обратно и сидеть здесь, пока ей не станет лучше, — недовольно тянет Рей. — Как всегда навеселе… Да, Нифа? — невинным голоском отзывается Роуз. — Отва… — Тихо, обе, — Микаса устало потёрла переносицу и вздохнула так, словно разрешала конфликт между младшими сёстрами, постоянно спорящими и иногда дерущимися до получения несильных ушибов. — Нифа — идёшь на плац, как все, — строго добавила она, большим пальцем указывая на дверь. Рыжая, кажется, пребывала в полной уверенности того, что Микаса-то уж точно отчитает Роуз, однако, стоило ей выйти за дверь, до ушей Розмари донеслось сердитое Аккермановское: — Раз тебе так неймётся, я провожу. Но только на десять минут, потом — обратно.       Роуз ничего не отвечает, лишь радостно вылезает из постели в предвкушении лучших десяти минут за последние пять дней.

***

      Погода стояла солнечная и задабривала унылых разведчиков по-летнему свежим ветром, не мешающему тренировкам, а наоборот — добавляющему прохлады в жаркий день. Розмари с наслаждением вдохнула, чувствуя запах свежескошенной травы, каких-то цветов и дерева; последний, должно быть, ветер принёс из мастерской, где один из отрядов трудился над изготовлением тренажёров, расставляемых в лесу для практики управления манёврами.       Микаса молча указала Роуз на каменный выступ, иногда служивший чем-то вроде лавки. Впрочем, когда четвёртый час возишься с разгрузкой припасов, не побрезгуешь передохнуть, сидя на земле. Сама азиатка предпочла остаться в стоячем положении, старательно вглядываясь в группу новобранцев, толпящихся около конюшен. — Совсем дети ещё, — устало протянула Микаса. — Не понимаю, на что рассчитывает командор… — Мы тоже, знаешь ли, сюда не с пятилетним опытом вступили, — равнодушно ответила Розмари, пожав плечами. — Всему можно научиться. — Мы пережили Трост. Каждый знал, на что идёт, — Аккерман, видимо, совершенно измотанная после ночного дежурства, села рядом с Роуз. — Совсем скоро придётся отвоёвывать стену Мария, они ещё не готовы.       Микаса замолчала, но по её взгляду Розмари показалось, что она вспомнила — или поняла — что-то отрешённое и безобидное. Что-то, чем, возможно, может поделиться. — Чего задумалась? — Роуз с интересом наблюдала за каждой новой эмоцией, появляющейся на лице Аккерман, обычно не искрящей желанием показывать свои чувства или озвучивать мысли. Что-то в духе Ривая. — Да так, — медленно ответила она. — Просто впервые подумала о твоём имени. — А, — Роуз малость разочарованно фыркнула, — ты про игру слов?       Микаса отвечает коротким кивком и долгим взглядом. Меж тем Розмари увлечённо рассматривала верхушку небольшого штаба гарнизона, одного из тех, что раскиданы около маленьких деревушек — так, на всякий случай, — и вдруг вспомнила о том, как однажды они с ребятами ездили по службе в Митру, и ей, как «подземной» девушке это было очень интересно, хоть и не вызвало обещанных рождённым здесь Жаном впечатлений. Вспомнила, как, сидя на идеально уложенном столичном тротуаре и разглядывая подвешенные около домов фонарики, сходила с ума: то ли от красоты сего места, то ли от гомона, царящего вокруг, то ли просто по воле дьявола. И именно тогда она начала размышлять о жизни там.       Её охватило неясное, туманное чувство — отчасти возбуждение, отчасти тоска по дому, — и в голову одна за другой шли странные мысли… Вот отправляешься ты в путешествие, и в голове у тебя образ того места — ты намерен понять его, стать его частью. А потом вдруг обнаруживаешь, что с жителями этого города у тебя нет ничего общего. Ты даже не понимаешь невербальные сигналы, которые, как тебе казалось, едины для всего человечества внутри стен. И тогда ты решаешь, что жестоко ошибалась и считанные тобой сигналы — лишь плод твоего воображения. Но стоит копнуть глубже, вдруг осознаёшь, что, несмотря на доводы рассудка, тебя всё ещё влечёт к этим людям, — и в то же время не до конца понимаешь, чего на самом деле хочешь и чего они хотят от тебя, почему смотрят так недвусмысленно и высокомерно… Потом ты убеждаешь себя, что это всего лишь твои фантазии. И вот ты уже готова собрать вещи и вернуться в родное Кадетское училище, потому что все эти таинственные сигналы уже окончательно сводят тебя с ума, но тут внутри что-то перещёлкивает, и, точно обнаружив потайной ход, ты вдруг понимаешь, что этим людям ты интересна так же, как и они тебе. Только самое ужасное в том, что, несмотря на большой опыт, лёгкое отношение к жизни и способность преодолевать смущение, ты всё равно чувствуешь себя потерянной. Роуз не знала ни языка их сердец, ни своего собственного. Повсюду ей мерещилась пелена, за которой обязательно что-нибудь скрывалось: вот они — её желания, но за ними — другие, о которых она не знала, или о которых не хотела знать, или о которых всегда лишь догадывалась. Как и любой опыт, оставляющий отпечаток на её жизни, эта поездка словно вывернула Розмари наизнанку, выпотрошила, исчетвертовала. Она показала ей все её же собственные облики — и даже больше, показала, какая она для близких людей, напевая себе что-нибудь под нос; какая — когда просыпается от холода посреди ночи и хочет лишь одного — надеть поскорее форму и побежать на плац ни свет ни заря. Какая, когда её терзают противоречивые чувства, словно разделённые временем и расстоянием, — и каждое из них клянётся, что лишь оно одно истинно. Где-то в глубине своего подсознания Роуз назвала это явление столичным синдромом. В тот день она также подумала, почему же ей не передалась хотя бы частичка отцовской аристократичности, который большую часть жизни провёл именно здесь? А кроме этого, как он не пострашился пожертвовать этим ради любви, живущей в недрах катакомб? Сложная, однако, эта тема для размышлений в столь юном возрасте.       Горькие воспоминания больно кольнули куда-то в грудь. «Пытаешься выработать невосприимчивость к боли — вот, что ты делаешь, — твердил внутренний голос. — Так знай, что так ты в конце концов уничтожишь все чувства. Эгоистичная, хитрая, пронырливая девчонка, вот, какая ты, Роуз, бессердечная и жалкая». Аккерман улыбнулась этому голосу.       Солнце светило прямо на неё — и она любила его почти той же любовью, которой верующие люди любят всё земное. Никогда прежде она не думала, что так сильно любит землю, реку, солнце… Люди и вещи были на втором месте. А может, она просто обманывала себя, как обычно?.. — Ну всё, — звучный голос Микасы вырвал её из глубоких раздумий, — ты уже вон, вся бледная и смотришь куда-то в пустоту, будто в обморок упадёшь. Идём обратно.       Розмари послушно кивнула, недовольная столь резким прерыванием собственного внутреннего монолога, и ещё один, последний разок обернулась на сторожевую башню.

***

      Вечером после дневного сна Роуз проснулась от того, что в ноздри ударил резкий запах пыли и нафталина, — это мигом навеяло воспоминания о Подземном городе. В боку по-прежнему кололо из-за утренней вылазки, но Розмари, не увидев в этом ничего катастрофичного, решила подняться и посмотреть, что происходит. Однако, не успев дойти до двери, она услышала такой знакомый голос разъярённого Леви — сплошь пропитанный сарказмом и замораживающий всё вокруг.       Аккерман ненавязчиво выглянула в коридор и меланхолично уставилась на всю эту картину. Капитан, в данный момент способный убить всех и вся, перепуганный новобранец, его ухмыляющийся друг и — причина всех бед — рассыпавшийся по всему полу порох. Уличный ветер, попадающий сюда сквозь открытые окна, очень быстро распылял его, и Роуз мгновенно пожалела о том, что открыла дверь в свою спальню.       После второго такого порыва Леви демонстративно закрыл пол лица платком. — Будешь отмывать весь этаж, пока не заблестит, — шёпотом процедил он, но так, чтобы слышали все. — Если я увижу хоть одну крупицу, забившуюся в угол… — Ривай постучал костяшками о рукоять меча, и этого хватило, чтобы напугать мальчика до полусмерти. Пробормотав что-то вроде «будет сделано», блондин вместе со своим товарищем выскочили во двор со скоростью, не уступающей скорости распространения всей этой пыли по полу, стенам и потолку. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. — Кретин, — ожидаемо выплюнул он и повернулся к Роуз: — Пойдём, нечего этой дрянью дышать. — И я рада тебя видеть, — с явными укоризненными нотками пробормотала она, брезгливо переступая через особо пострадавшие участки пола. Хватило её, правда, ненадолго, и спустя пару-тройку таких «перепрыгиваний» Роуз болезненно оперлась на стену, прижимая руку к животу. Лимит активности на сегодняшний день явно превышен.       Леви предпринял попытку сделать шаг вперёд и подхватить Розмари под руки, но та лишь настойчиво отпихнулась, мол, справлюсь сама. Тогда он, по всей видимости, решил воспользоваться другой тактикой, а именно — мягко притеснил Аккерман к себе, одновременно и поддерживая, и не выводя её из себя.       Холодные губы ненавязчиво коснулись её виска, и Роуз не выдержала: — Ладно, ладно, я сдаюсь, — выдохнула она, окончательно обмякнув. — Кхм… — Что? На ручки взять? — всепрощающим тоном поинтересовался Леви, растолковав невнятные звуки как признание поражения. Ехидству в его тоне можно было только позавидовать.

***

— Ханджи звать не надо? — Нет необходимости, — мягко отклонила предложение Розмари, поудобнее устраиваясь на просторном диване риваевского кабинета. Потом, смотря на то, как Леви выуживает из шкафов какие-то папки, бумаги и рапорты, удивлённо спросила: — А ты что, здесь будешь работать? — Не поверишь, это мой кабинет, — сдержанно ответил он. — Я не буду мешать? — Ничуть. К тому же, я всё равно должен идти к Эрвину, — с едва заметным недовольством в голосе добавил капитан. А потом, проходя мимо Розмари, легонько мазнул холодной ладонью по макушке тёмно-каштановых волос. — Ненадолго.       Роуз определённо понравился этот его случайный ласковый жест. Его подоплёка пока была ей не совсем понятна, но колючая дрожь отчего-то метнулась по ключицам и дальше, напрочь перебивая дыхание.       Надо сказать, в кабинете Леви было гораздо больше занятий, чем там, этажом ниже. Два длиннющих стеллажа, доверху аккуратно уставленных книгами с потёртыми корешками; причём не только на военную тематику, но и, к примеру, о том, как выращивают и собирают чайные листья, их сорта и вариации заваривания. Ещё был обнаружен медицинский справочник, анатомический атлас, целая тонна литературы по устройству всевозможного оружия и всех тонкостей обращения с манёврами. Относительно недавно Розмари довелось перечитать их все под строгим контролем Ривая, поэтому изучать их повторно не было ни малейшего желания, как и прикасаться к ненавистным книгам в целом.       Вид из окна тоже представлял собой не какую-то там стену близлежащей конюшни, а тренировочное поле, где туда-сюда слонялись суетящиеся разведчики. Но лёжа на диване всего этого было не видно, и Роуз, недовольно фыркнув, в конце концов немного подалась вперёд и кончиками пальцев ухватила со стола пару листов бумаги и остро заточенный грифель. Настолько острый, что, казалось, любое незначительное надавливание с её стороны — и он разломится пополам.       Рисовать она любила всегда, хоть и не слишком умела. В детстве — ошмётками угля на стенах домов или отломившихся кусках шифера, потом, в Кадетском корпусе, появилась первая бумага и мягкие грифели, а иногда даже мел. Сейчас же Розмари держала в руках чуть другой и более твёрдый, и он идеально подходил для обычных каракуль, которые потом можно было стереть кончиком пальца.       Закат вздымался от горизонта плотным лучом света, разрывая сливки из облаков и разливая по небу тёплую лимонную цедру — его было хорошо видно в зеркало, висящее напротив окна. Роуз на мгновение оторвалась от своего занятия и довольно улыбнулась, подумав, что в розовато-мандариновом освещении она смотрится очень лаконично, а волосы немного отливают бронзой. Кроме того, теперь её кожа обзавелась каштановой россыпью веснушек, — как сказала майор, предрасположенность, должно быть, была у неё с рождения, но из-за недостатка солнечного света они просто-напросто сливались с кожей. Зато теперь маленькие коричневые крапинки украшали её нос и постепенно проявлялись на щеках, и Розмари это очень нравилось.       Пока она возилась, изображая что-то вроде натюрморта капитанского стола и всего, что стояло на нём, за окном стемнело окончательно, и, когда Леви наконец вернулся и даже прихватил для неё еды, ужин её проходил при слабом уютном свете керосиновых ламп, подвешенных к потолку. При малейшем дуновении ветра огоньки в них отбрасывали на пол танцующие отблески.       Какое-то время Роуз так и просидела, молча наблюдая за тем, как Леви наливает себе и ей вкусно пахнущий чай и слушая концерт, который затеяла под окнами армия сверчков. Таких приятных летних вечеров осталось совсем немного: скоро ветер поменяет направление, и горы перестанут защищать от его порывов. Воздушные потоки принесут с северо-запада тяжёлые тучи, и начнётся её самая нелюбимая часть года — сезон дождей и слякоти. Ну, а пока это время не настало, можно сидеть, всматриваясь в тёмную глубину неба, смотреть на звёзды и слушать сверчков.       Ривай опустил один стакан на полку, до которой Розмари могла с лёгкостью дотянуться даже согнутой рукой, а сам уселся между и в своей обычной манере стал распивать чай, держа кружку как-то странно и, что ли, необычно. Роуз и раньше это замечала, но, наверное, просто не придавала значения. — Ты специально?.. — на выдохе произнесла она, потянувшись к заветной полке, но, не удержав равновесие, свалилась на колени к Леви и обиженно заскулила от досады, уткнувшись в его плечо. По-нормальному у неё, кажется, никогда и ничего не получается сделать.       Аккерман, в свою очередь, пригладил, словно домашнего зверька, чуть ли не за ушком почесал. Да, он определённо специально.       А Роуз так и продолжала лежать, обиженно сопя в его грудь и не решаясь поднять голову, ведь это подразумевает, что ей придётся встретиться с ним взглядом. Он — чересчур спокойный, она — полукалека и лежит на нём без какого-либо намёка на движение. Превосходно.       Розмари интуитивно расслабилась. Сам всё подстроил, пускай сам и попробует спихнуть. Но вместо этого Леви выдал кое-что совершенно неожиданное, настолько, что если бы Роуз стояла на ногах, она, должно быть, свалилась бы на пол от такого предложения. — Не хочешь поехать со мной в Подземный город, а? — Решил бросить службу и сбежать на родину? — недоверчиво осведомилась Розмари, уже по собственной воле возвращаясь в сидячее положение. Ей вначале показалось, что он шутит, но потом, вспомнив, с кем она имеет дело, вариант шутки мгновенно отпал. — Переговоры с одним человеком. Но, может, ты хотела бы повидаться с семьёй, если она у тебя есть… — Есть, есть! — у Роуз аж глаза заблестели от перспективы встречи с матерью и отцом, ведь единственная их связь за эти годы случилась лишь единожды, когда она передала с Каматой коротенькую записку. Она и сама не помнила, что написала в ней — что-то вроде «Привет, мам, это я. Со мной всё хорошо, надеюсь однажды свидеться с вами. Ужасно скучаю, но вы там не пропадайте. Люблю». И вовсе не факт, что этот тупой ублюдок её передал. — Значит, поедешь? — ненавязчиво уточнил Ривай. Роуз оживлённо закивала, неумолимо борясь с желанием наброситься на него здесь и сейчас с удушающими объятьями. Хотя, впрочем, он и сам относительно неплохо справлялся: лениво поглаживал её по волосам тремя пальцами, даже не шевеля ладонью; словно коту, забравшемуся на колени хозяина поздним вечером после тяжёлого рабочего дня. Глубоко внутри неустанно колотило чувство бесконечной благодарности. — Можно тебя поцеловать?       Вместо ответа Леви сам притеснил её к себе свободной рукой и жадно впился в малиновые губы, понемногу окаймляемые веснушками — один в один, как у Изабель в своё время, только у той были более светлые и с рыжеватым оттенком.       Розмари перекинула одну ногу вперёд и уже сама устроилась на его коленях, чтобы ей с её злополучной травмой было максимально комфортно в сие действии. И это, пожалуй, был первый раз, когда она физически не успевала проявлять инициативу — Ривай мгновенно взял всё в свои руки.       Его ладонь — на её талии, её — у него на шее. Между их телами не было ничего, кроме одежды, и поэтому Роуз не удивилась, когда холодная мужская рука скользнула между ними и — дальше — под тонкую льняную рубаху.       Где-то позади послышался звук открывающейся двери.