В центре невнимания

Последние несколько дней мы ждали звонка от Андрея. Но при этом нельзя сказать, что мы надеялись найти больше потерпевших. Сломанный ребёнок Пашка очень живо стоял перед глазами. Таким же сломанным был Славка, и глаза Алины порою стекленели, она могла просто замолчать и застыть посреди разговора. Она попала в детдом в десять лет абсолютно несоциализированной, воспитанной матерью-алкашкой. Насколько я понял, ей довелось пережить насилие один раз, в отличие от Славки и Пашки, но это, конечно же, оставило на ней страшный отпечаток. У меня постепенно развивалась мания преследования. Когда я шёл по улице, мне иногда казалось, что кто-то наблюдает за мной. Я даже периодически менял маршруты обычных поездок между редакцией и общагой, мог резко схватить Глеба за локоть и заставить выйти со мной из маршрутки на середине пути. Он пытался меня успокоить, хотя я видел, что ему и самому не по себе. Наконец я решил, что пора поговорить со своей семьёй. Честно сказать им, в какое дерьмо ввязался. Вспоминал историю родителей Глеба и Славки, и страх накрывал, словно цунами, руки начинали дрожать. По ночам я крепко прижимал Глеба к себе, ему, наверное, было больно, но он молчал, целовал меня и гладил по голове. А мне хотелось запереть его в каком-нибудь бункере, чтобы никто никогда не нашёл. Я уехал домой на выходных. Глеб остался в общаге с сестрой. Он вообще старался не выпускать её на улицу одну, сопровождал даже в магазин за продуктами. Меня тоже не хотел отпускать, но я сказал ему, что лучше мне поехать самому. Дома меня ждал очень сложный разговор с родителями и братом. Они сидели на кухне и молча слушали. Отец смотрел тяжёлым взглядом исподлобья, мать испуганно всхлипывала. Я рассказал им практически всё. О нашем расследовании, о том, в какое змеиное гнездо вляпался. О том, как Никольский заставил Славкиного отца устроить аварию. Как мать Славки сошла с ума и покончила с собой. Правда, сказать им о том, что влюбился в парня, у меня всё равно смелости не хватило. — Эта сволочь, которую мы хотим посадить, способна на всё, — заключил я. — Мне страшно, что он может что-то сделать и с вами. — А ты раньше об этом подумать не мог? — вдруг сказал Олег, глядя мне в глаза. — Решил почувствовать себя героем? Вселенским борцом за справедливость, Бэтменом и Суперменом в одном лице? Блять, ты знал, на что способен этот человек, но не подумал о родителях, о том, что у тебя маленький племянник? Этот твой уёбок развращал детей, так ты говоришь? — он выплюнул эти слова с ненавистью. Я молчал и не знал, что ответить. Тупо смотрел перед собой. — Вы должны уехать. Куда-нибудь подальше, к маминым родственникам на Урал, например. Пока я не закончу с этим расследованием. — Расследователь грёбаный, — бросил Олег. — Ты, блять, не думал, во что ввязываешься? Не думал, что можешь подставить других людей? А на что мы будем жить на Урале, интересно, у нас тут работа. Предлагаешь всё бросить? — Тёмочка… — всхлипнула мать. Олег обнял её, погладил по волосам. Отец за всё время моей исповеди не проронил ни слова. Всё так же молча он поднялся со стула. Подошёл ко мне и с размаху ударил в челюсть. Я пошатнулся, отступил на шаг. На несколько мгновений перед глазами стало темно. Услышал, как жалобно вскрикнула мать. Ничего не сказал, только дотронулся до лица и размазал кровь по ладони и подбородку. Наверное, отец давно хотел это сделать. Каждый раз, когда я спорил, не соглашался с ним и с его взглядами на мир. В тот момент я действительно не винил его, потому что своими действиями навлёк смертельную опасность на мою семью. Но как мне нужно было поступить? Пойти в полицию без доказательств и ждать потом, что мне всё равно за это отомстят? Или просто бросить всё, попытаться заглушить мысли о том, какие ужасы творятся в этом детском доме? Но мне не хотелось объяснять им это всё сейчас. Я осознавал последствия, которые могло повлечь за собой наше расследование. Заранее обеспокоился тем, чтобы моя семья — да, они всё же моя семья, пусть и ненавидят меня, — уехала подальше. И я не чувствовал обиду, размазывая кровь по лицу. — Олег, бери мать, жену и сына, и езжайте на Урал, — хмуро проговорил отец. — Я останусь. — Как останешься? — всхлипнула мать. — Мы должны ехать вместе! А Артём? Ты ведь поедешь с нами, сынок? — Я останусь дома. И не думаю, что Артём должен ехать с вами. Я воспитывал мужчину, а мужчина должен отвечать за свои поступки. Раз ввязался, доводи до конца. Но риску подвергай только свою собственную шкуру, — хмуро выплюнул отец. *** Я прижимал к лицу салфетку, когда ехал в автобусе обратно в Ростов. Салфетка напиталась кровью и неприятно натирала подбородок, но мне было плевать. И я не обращал внимания на других пассажиров, которые с подозрением косились на меня. Радует, что зубы целы. А мог бы и лишиться пары-тройки. Удар у отца хорошо поставлен, наверное, придержал себя в последний момент. Последний раз получал от него по лицу лет в пятнадцать, когда он спалил меня курящим недалеко от школы. Но курить я всё равно не бросил. Злость и обида были глубоко загнаны в подсознание. Я скомкал и выбросил грязную салфетку, умылся в туалете на автовокзале. Взглянул на себя в зеркало — нижняя губа разбита, на рассечённом подбородке расплывается синяк. Интересно, как отец умудрился так стесать кожу, печаткой что ли задел? Когда вернулся в общагу, Глеба не было дома. Наверное, сидел у Алины. Я закрыл дверь, и тогда всё навалилось. Резко почувствовал себя до крайности хреново. Никакими способами мне не убедить отца уехать, даже пытаться бесполезно. Но как, по его мнению, нужно было поступить? Оставить Глеба самому разгребать всё дерьмо? Так должен был поступить настоящий мужчина в понимании отца? Ну здравствуй, долбаная жалость к себе. Тебя только здесь не хватало. Я вышел на балкон и в ярости ударил кулаком по кирпичной стене. Ещё раз и ещё, хотелось содрать нахрен все костяшки, так, чтобы было больнее. Затем вернулся в комнату и достал из ящика тумбочки свёрток с травой. Возможно, это поможет хоть как-то отвлечься, даст небольшую передышку, потому что справляться с эмоциями уже не удавалось, и это меня очень сильно пугало. Я разжёг угли на плите, собрал кальян, прикрутил чашу и трубку. Медленно затянулся, но ничего не почувствовал. Будто бы курил обычный табак, только горчило сильнее. Может, нужно лучше раскурить? Вдыхать больно, подбородок по-прежнему саднил. Тревожные мысли никуда не ушли, кайфов в голове не было. Серёгина трава — полная хрень. Я с досадой отбросил трубку, откинулся на подушку и уставился в потолок. Услышал, как поворачивается ключ и открывается входная дверь. — Тём, ты приехал уже? — Глеб зашёл в комнату, сморщил нос, взглянул на кальян и на меня. Затем присел рядом, осторожно коснулся моего подбородка и разбитой нижней губы. — Брат? — спросил тихо. — Нет. Отец, — я по-прежнему смотрел в потолок. Глеб закусил губу, отошёл, но через пару минут вернулся. Я почувствовал влажную прохладную вату у лица. — У тебя там прям конкретно стёсано. Ты не промыл даже? Я молчал, пока он обрабатывал рану перекисью и мазал йодом. Даже усмехнулся, когда Глеб осторожно подул мне на подбородок. Будто бы щиплющий йод — это главная из наших проблем. — Что в кальяне? — он спросил это спокойным голосом, дотрагиваясь ватой до костяшек моих пальцев. — Трава. — Откуда у тебя? — Сосед оставил, — мне вдруг стало стыдно. — Извини, я придурок. Нужно было сразу выбросить. Он ничего не сказал, взял щипцы, намереваясь убрать угли и открутить чашу. — Оставь, сам всё сделаю, — я перехватил его ладонь. Прижал её к губам. — Блин, Глеб, я такой дебил. — Ты себя нормально чувствуешь? — озабоченно спросил он. — Нормально. Хрень полная эта травка. Не вставила абсолютно. Ну и хорошо, — я помолчал. — Но больше не буду пробовать, обещаю. Просто… Мне было так хреново. Он прижался ко мне, уткнулся в плечо. Я обнял его в ответ, завалился вместе с ним на кровать. Провёл пальцами по его спине и бёдрам. — Слушай, я пройдусь немного, проветрю мозги, — сказал, когда он приподнялся и заглянул мне в глаза. — Заодно выброшу эту херню. Потом вернусь к тебе, ладно? — Давай с тобой схожу? — Да не надо, я скоро приду. Не хотелось, чтобы Глеб вообще касался этой дряни. Я выскреб смешанную с табаком траву из чаши, прогоревшие остатки отправились в свёрток, в котором лежало ещё немного наркоты. Затем закинул пакет в неприметный карман на молнии внутри моего чёрного рюкзака. Вышел из комнаты, решил прогуляться и немного прийти в себя. А по пути нужно тихо выкинуть траву на помойку за общагами. *** — Долго ты. Я пожал плечами, сел рядом с Глебом на кровать. Он дотронулся до моей щеки, его ладонь опять немного дрожала. — Болит? — спросил, коснувшись пальцами моего подбородка и губы. — Нет, — я потянулся к нему, поцеловал. Плевать на боль. Он касался моих губ медленно и осторожно, боялся сделать больно. Гладил меня по щеке, дотронулся до волос. Я прижал его к себе, крепко, так, что Глеб судорожно выдохнул. Но вырваться не пытался, поцеловал мою скулу, опустился к шее. — Тём, слушай, если хочешь, я… Ну, подготовился, — сказал мне куда-то в ключицу. — К чему это? — было понятно, конечно, но мне нравилось, как он смущается. А может, этой глупой репликой я хотел скрыть и собственную нерешительность. — Всё ты понял, — он усмехнулся, посмотрел наконец на меня. Не то чтобы я не читал, как правильно это делать… Да чего уж там, погуглить всю теорию, конечно, уже успел. Представлял, как беру его, пока мы дрочили друг другу. Но вслух ничего не говорил. Я потянул вверх его футболку, снял свою. Прижался к нему всем телом, навалился сверху, а он обвил меня ногами. Тёрся ширинкой и двигал бёдрами, пока я медленно целовал его шею, плечи и грудь. Глеб расстегнул мои джинсы, но снимать их в таком положении было, конечно, неудобно. — Не терпится, а? — я усмехнулся, а он цокнул и отвёл взгляд. Быстро избавив нас от остатков одежды, я навис над ним. Так, наверное, смазка у него есть? Как-то ведь готовился. — В первом ящике моего стола, — шепнул он. Мне в последнее время казалось, что мы читаем мысли друг друга. Хотя конкретно в тот момент угадать, о чём я думаю, было несложно. Тюбик чёрно-фиолетовый, уже распакованный, конечно. — Сам купил что ли? — спросил я, надеясь снова его смутить. Судя по тому, как он недовольно закатил глаза, получилось. Презик я нашёл в том же ящике. Бросил на тумбочку у кровати, потянулся к Глебу. Волновался, хотя с Надей пару раз занимался этим. Чувствовал, что меня накрывает, хотелось вставить быстрее и резче. Но, конечно, вместо этого я поцеловал его как можно более нежно, коснулся волос как можно более ласково. Погладил его дрожащие ладони. — Если захочешь остановиться, просто скажи. Сам я смогу остановиться, непременно смогу. — Блин, Тём, я тебе девочка-малолетка что ли? Давай уже, — он улыбнулся, сжал мою руку. Смазки я не пожалел. Выдавил её на ладонь, она была слегка прохладной. Подержать её немного в руке, чтобы согрелась? Один палец вошёл легко, хотя Глеб вздрогнул и дёрнулся, вцепился ногтями мне в плечи. Два тоже. И правда готовился. С третьим я пока не спешил. Знал, что нужно найти определённый угол по направлению к животу. Мой стояк уже был мучителен, но я всё равно упорно сдерживался и делал всё медленно. — Перевернёшься на живот? — тихо спросил, вынув пальцы. Глеб кивнул, закусил губу, выполнил мою просьбу. Я навис над ним, поцеловал затылок, снова осторожно вставил два пальца. — Скажи мне, как лучше, ладно? Он сначала напрягся, но когда я всё же нашел нужный угол, постепенно расслабился. Застонал тихо. Чёрт, лучше бы молчал, я ведь не железный. Когда я добавил третий палец и начал осторожно вводить глубже, Глеб судорожно сжал простынь. Мне мучительно хотелось разобраться с подготовкой быстрее. Наверное, теперь можно. Я взял с тумбочки презерватив, раскатал его по члену, добавил смазки. Глеб снова дёрнулся, когда я упёрся пахом в его ягодицы. Я вставлял очень медленно и плавно. Без толчков, хотя чувствовал, что ещё немного, и мою крышу сорвёт. Видел, как Глеб, уткнувшись в подушку, скребёт ногтями спинку кровати, но молчит. — Сильно больно? — идиотский вопрос, конечно. — Пойдёт, — голос Глеба расслышал с трудом. Тогда я начал двигаться. Входил не полностью, по-прежнему плавно. Глеб доверял мне, хотел меня, готовился… Я целовал затылок и плечи, прижимался щекой, вдыхал запах его волос. Коснулся губами скулы, когда он чуть повернул голову. То чувство, которое я испытывал, было дико приятным и одновременно болезненным. Хотелось спрятать Глеба от всего, во что мы ввязались, и просто каждый день вот так трахать его, а ещё обнимать и прижимать к себе как можно крепче. А где-то на периферии сознания мой собственнический инстинкт тешила мысль, что он никогда ни с кем не спал до меня. Держать себя в руках, чтобы не сорваться на более быстрый темп, было крайне тяжело. Хотелось, чтобы ему было хорошо от моих движений и поцелуев, которыми я продолжал покрывать его шею, плечи, виски. Я перевернул Глеба на бок, накрыл ладонью его член. Надеялся, что так ему будет приятнее. Входил по-прежнему не полностью, медленно надрачивал ему. Судя по судорожным стонам и по тому, что он теперь действительно был расслаблен, угол был таким, как нужно. Я совсем немного ускорил движения, уткнулся ему в шею, целовал, почти нежно прикусил за мочку уха. Какой же он горячий и узкий, а его тихие стоны и вовсе заставили забыть абсолютно обо всём. Был только он один во всём мире, и никого и ничего иного мне не нужно, лишь бы Глеб и дальше так стонал и подавался бёдрами в такт моим движениям. Я очень надеялся, что ему так же нравится быть со мной, как и мне с ним. — Ты классный. Самый лучший. Мне безумно хорошо с тобой, Глеб, — прошептал ему на ухо. Каждая фраза — новый толчок. Говорил невнятно, моё дыхание срывалось. Знал, что ему нравится, когда говорю что-то в этом роде во время секса. Впрочем, мои слова были абсолютно искренними. Я кончил, слушая его стоны, уткнувшись ему в шею и не переставая целовать. Наверное, от последних резких движений ему было больно, но он только накрыл мою руку и крепко сжал. Тогда я тронул его за плечо и, когда он перевернулся на спину, поцеловал его грудь, затем живот. Лёг у него между ног и взял в рот. Челюсть и губа всё ещё немного болели, ну и похуй. Ещё хорошо бы снять презик, но это тоже подождёт. Я почувствовал, как Глеб дотронулся до моих волос. Чуть сжал пряди, погладил. А затем отпустил и со стоном откинулся назад, задрал подбородок вверх. Начал медленно подаваться мне навстречу, а я гладил его бёдра и живот, приподнимался, тянулся к нему, целовал в губы, шею, накрывая член ладонью, затем опускался и снова брал в рот. Глеб пытался двигаться всё быстрее, всё шире расставлял ноги. — Тём, я почти… Я ускорил движения, взял глубже, почувствовал, как он снова дотронулся до моих волос. Толкнулся мне в рот ещё несколько раз и кончил с глухим стоном, чуть выгнув спину, запустив пальцы мне в волосы. Вытерев губы, я слез с него. Стянул презик, завязал и бросил у кровати. А затем лёг к Глебу под бок, положил голову ему на грудь. Прижался всем телом, закинул на него ногу. В тот момент отчётливо понял, что это со мной впервые, никогда ни к кому за двадцать лет не испытывал настолько сильного влечения, никто не вызывал такой отклик в моём теле и в сознании. Я сделаю ради этого человека всё что угодно. — Нужно было отсосать тебе ещё год назад, — сказал, проведя ладонью по его впалому животу. — Или вообще на первом курсе. Закрыться с тобой в какой-нибудь пустой аудитории. Глеб только усмехнулся, уткнулся в мои волосы и сильнее прижал меня к себе.