В центре невнимания

— …ты докатился до этого, Сёма, — послышался из динамика чуть хрипловатый незнакомый мужской голос. Разговор был записан явно не с самого начала. Возможно, человек, сделавший запись, нажал на кнопку тайком, держа диктофон в кармане. Глеб резко сжал мою ладонь, не обращая внимания на Славку. — А как мне следовало поступить? — а этот нервный и испуганный голос был мне знаком. — Да, я конченый мудак, но у меня не оставалось другого выхода, Кость. Это ты у нас всегда был смелым борцом за справедливость. Заступался за слабых и забитых с начальной школы, даже во вред самому себе. Куда мне до тебя, великий журналист Константин Орлов! Орлов, значит. Выходит, это запись разговора отца Глеба и директора детдома. — При чём здесь это? Ты знал, что Аркашка совратил парня, и никуда не сообщил? Как так можно, Сёма, у меня в голове не укладывается! — Аркашка ещё в школе был конченым психопатом. Помнишь, как он вешал собак за гаражами? А сейчас ему ничего не стоит проделать то же самое с любым человеком, Кость. Повесить, пристрелить, перерезать глотку. Он же большая шишка со связями теперь! А как гордится тем, что выбился в люди, изначально не имея за душой ни гроша! — Так ты, значит, решил стать трусливой шестёркой при большой шишке? Это он помог тебе получить место директора, да? Чтобы ты его покрывал? Сём, мы с тобой росли вместе, сидели за одной партой в школе, я просто не узнаю тебя. Ты не был таким. — А что мне нужно было делать? Ты не знаешь, Кость, как он делал свой бизнес и устранял конкурентов. Ты свалил из нашей дыры в свою Москву. Лучше бы там и остался и не возвращался. А Никольский в это время не гнушался делать бизнес угрозами и самыми грязными методами. И неплохо он раскрутился для мальчишки, которого воспитывал папаша-алкоголик? Знаешь, я подозреваю, что отец делал с ним то же самое, и не раз. Папашу, кстати, нашли мёртвым вскоре после того, как мы с тобой окончили школу и ты уехал в Москву. Никто ничего не стал расследовать, подумаешь, алкоголик траванулся палёной водкой. Но я уверен, что это его сынок руку приложил. — И всё же! Ты мог взять парнишку и пойти в милицию… — Мог бы, Костя, но я трус, я боялся за свою семью, боялся, что Аркашка отомстит. На самого себя мне плевать, но у меня жена и двое детей, и он уже не раз намекал, что может случиться, если я не буду… покладистым. Оба мужчины замолчали. Глеб по-прежнему сильно сжимал мою руку, а Славка смотрел в стену прямо перед собой пустым взглядом. — Я думаю о своей семье и беспокоюсь о ней в отличие от тебя, Кость. Сколько там лет твоему сыну? Не боишься его сиротой оставить? Брось это дело, ты ничего не добьёшься. Только сделаешь хуже себе самому. — Посмотрим, Сёма. Посмотрим. Ты выбрал самый лёгкий путь — сидеть задницей на тёплом месте и закрывать глаза на происходящее. Это не для меня. После этих слов послышались гулкие шаги и запись прервалась. Я сразу и не заметил, что моё тело била дрожь, глаз задёргался. Не мог даже представить, каково сейчас Глебу — он едва ли не ногтями вцепился в мою руку и широко открытыми глазами смотрел на диктофон. Затем отпустил меня, оставив на ладони красные следы, нажал на кнопку воспроизведения ещё раз. Поднёс динамик к уху, вслушиваясь в голос отца и его старого друга. Семён оказался такой же жертвой обстоятельств, как и родители Глеба и Славки. Но при этом оправдания его поступкам не было. Он просто трус, хотя страх за семью я прекрасно понимал, мне близко это чувство. Как бы поступил я сам, окажись на его месте? Страшно даже подумать. Следовало спрятать семью, обратиться в полицию… Но Семён предпочёл, как сказал отец Глеба, самый лёгкий путь — просто спрятать голову в песок. Хотя и сам Орлов-старший действовал не особо осмотрительно. «Заступался за слабых и забитых, даже во вред самому себе…» В итоге он поплатился за свою неосторожность и оставил сына сиротой, как и предсказал директор детдома. Ещё страшно было осознавать, что чудовищная история длилась годами. Сколько же воспитанников пострадали за это время? — Мало эту тварь мучили в детстве, — зло бросил Славка, когда Семён на записи снова произнёс фразу: «Отец делал с ним то же самое». — Лучше б уёбок-отец уёбка-сына до смерти… — Какой-то грёбаный порочный круг насилия получился, — сказал Глеб, нервно вертя в руках диктофон. — Отец сына, сын — детдомовцев за неимением своих детей. Не удивлюсь, если там и дед был тот ещё мудак. Я был с ним полностью согласен. Одно насилие повлекло за собой другое. Но, конечно, это никак не отменяет того факта, что Никольский заслуживает мучительной смерти за то, что он натворил. Необязательно было идти по стопам отца и становиться таким же уёбком. — Что будем делать с записью? — спросил Глеб, взглянув на меня. — Её ведь можно считать доказательством? — Не знаю. Отнесём следакам вместе со всей информацией, которая у нас есть, — сказал я, пожав плечами. — Ты сам в порядке? Он как-то механически кивнул, опустив глаза, сжав диктофон в руках так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Подождёшь здесь, пока мы съездим в детдом? — спросил я. Он удивлённо взглянул на меня. — С чего это вдруг? Я с вами. — Глеб, ты через забор не сможешь перелезть. Не хотелось оставлять его одного, но, если вдруг кто-то заметит нас на территории детдома и придётся бежать, он ведь не сможет со своей порезанной ногой. Вот ведь угораздило. — Я поеду с вами, Тём, — упрямо сказал он. — Подожду снаружи, значит. Одного тебя не отпущу, — добавил тихо. Славка цокнул и закатил глаза. — В общем, решайте, кто кого отпустит или не отпустит, а я пока сгоняю домой за машиной. Встретимся во дворе через двадцать минут, — сказал он.

***

Глеб был категорично настроен ехать. Мне одинаково не нравилась мысль о том, что он будет ждать нас в одиночестве за забором детдома, и о том, что останется один в квартире. Вспоминался его вчерашний рассказ о странной машине. Но мрачный Славка не был человеком, который может вызвать доверие и разговорить кого-то из детдомовцев, поэтому отправлять его одного казалось бесполезной затеей. В итоге после препирательств мы сошлись на том, что Глеб подождёт нас в парке на соседней с детдомом улице. Я успокоил себя мыслью о том, что там, по крайней мере, обычно людно. Он своими трясущимися руками пытался замкнуть входную дверь и сломал замок, который, наверное, и так был хлипким. Я с досадой забрал ключ, полазил в замочной скважине, но дверь не замыкалась. — Ладно, хрен с ней, — сказал Глеб. — Не до этого вообще, потом разберусь. У меня там всё равно нет ничего ценного. Мы уже шли по пыльной и покрытой окурками обочине, когда Глеб вдруг достал из кармана джинсов отцовский диктофон. — Не хочется его брать с собой, мало ли, — проговорил он. — Нужно было спрятать где-то. — Давай отнесу к тебе в квартиру? Глеб посмотрел на меня с нерешительностью во взгляде. — Тём, не нравится мне всё происходящее. То есть, конечно, оно мне с самого начала не нравилось, но сейчас особенно. Боюсь подставить тебя и боюсь проебать диктофон. Тем более этот грёбаный сломанный замок… — Глеб, успокойся. Мы уже практически на финишной прямой. Насчёт подставить меня — уже обсуждали, я здесь по своей воле. Давай сюда диктофон, я спрячу. — У меня есть ключ от квартиры Алины. Может, давай там… Я кивнул. Оставлять предмет, ради которого мы приехали из города едва ли не ночью, а Глеб расхреначил себе ногу стеклом, в незапертой квартире было крайне хуёвой идеей. Алина жила на третьем этаже соседней трёхэтажки. Я с досадой подумал, что добираться туда с хромающим Глебом придётся ещё полчаса. — Дай мне ключ, я быстро схожу и оставлю. Подожди меня во дворе. На улице уже было довольно людно, гуляли подростки с сигаретами в зубах, матери с детьми. Я всего лишь отойду на пять минут. Где жила Алина, я хорошо помнил, мы ведь провожали её до дверей квартиры. Дом был таким же, как и у Глеба, построенным недавно, но с уже осыпающейся штукатуркой, плесенью на потолке и трещинами в фундаменте. Должно быть, фирма Никольского здорово экономила на материалах для строительства. «Дома сдаются с опережением графика… Важно сделать жизнь выпускников детдома комфортной…» — вспомнил я его слова из интервью. Какая же лицемерная сволочь. Я засунул диктофон в стоящие в шкафу осенние сапоги, осторожно замкнул дверь и вышел на улицу. Увидел, что Глеб стоит у дороги, держась за дерево, и напряжённо всматривается куда-то вдаль. — Ты чего там увидел? — спросил я, подойдя к нему и положив руку ему на плечо. — Опять та же самая машина, которая ехала за мной от станции, — хмуро ответил он. — Она остановилась, но я не увидел из-за тонировки, кто внутри. А потом сорвалась с места и уехала. Его слова меня откровенно напугали. Мы были явно не в том положении, чтобы списывать происходящие вокруг странности на собственную паранойю и надеяться, что всё обойдётся. — Давай, наверное, не поедем никуда. Не хочу, чтобы ты оставался один. Бросать Глеба одного совсем не хотелось. Он посмотрел на меня, положил руку мне на плечо. — Тём, не думаю, что со мной что-то случится, пока буду сидеть в парке. А вот с вами? Вдруг вас кто-то увидит? — Мы свалим сразу же, если запахнет жареным. Не парься. — Я не останусь там, — вдруг упрямо сказал он, заглянув мне в глаза. — Погуляю рядом с детдомом, позвоню, если увижу что-то подозрительное. Даже не отговаривай, Тём, — он сжал мою руку, как только я открыл рот, чтобы возразить. А через пару секунд к нам подъехал Славка на своей машине.