Холодный ветер

Никогда не считала себя абсолютно спокойным или же всегда эмоциональным человеком — считаю, что бывают моменты, когда нужно сдержаться, а накричать на человека можно в любой удобный момент. Ирония, конечно, но всё же… Правда, далеко не всегда у меня получается придерживаться своих постулатов, но для этого у меня есть Долунай и Бату — помогают прийти в чувства, когда я захожу слишком далеко и не осознаю этого. Но сейчас, когда я испытываю некий праведный гнев к великому визирю, я пытаюсь усмирить его, оставив лишь холодный рассудок. Из всего узнанного от Нигяр я делаю вывод о том, что виноваты оба, только в разной степени, но об этом я поговорю с Ибрагимом-пашой с глазу на глаз, если снова не поддамся гневу. — Я решила, что лучше всего нам поговорить в Мраморном павильоне. Подальше от досужих глаз и лишних ушей, — сказала я калфе и Долунай, в обществе которых находилась на балконе — Написала записку. Сказала, что это в его интересах. Думаю, что вряд ли откажется. — А вы подписали? Иначе он может подумать, что это происки Хюррем Султан, госпожа, — произнесла Нигяр, но я даже не посмотрела на неё, продолжая наслаждаться видом, хотя на душе скреблись кошки. — Да. Я это понимала после того, что ты сказала вчера, — я всё же повернулась к ним, хотя мне не хотелось этого — Нигяр. Возвращайся в гарем и веди себя так, будто ничего не случилось. Долунай же поедет со мной. Иначе я собственными руками придушу визиря… Я пожалею об этом… Нет, я уже жалею! Но обратного пути нет из этой истории… — Я благодарна вам за то, что вы не отказали мне в помощи, — калфа подошла ко мне и несколько неловко улыбнулась, но у меня на лице не дрогнул и мускул, ведь мысли были далеко отсюда — Даже не знаю, что могу сделать для вас… — Есть один момент, — я взяла из вазы виноград и, постепенно поедая его, рассматривала Нигяр, оценивая, способна ли она на задуманное мной действо — Но для начала найди мне четырёх неболтливых девушек, которые будут служить только мне, а то этим курицам никакого доверия. А после я уже скажу, что мне нужно. Уже через полчаса я вместе с няней тряслась в карете по пути в Мраморному павильону. Странное волнение было в душе, ведь мне предстоит выдвинуть довольно серьёзные претензии человеку, что гораздо старше и опытнее меня в мирских делах, хотя его последние деяния подтверждают обратное. Я думала, что не бывает такого, чтобы два противоположных чувства одновременно поселились внутри меня, но это так — решительность и робость. И последнее из этих чувств, точнее его присутствие в данный момент, меня невероятно злило, ведь я была права. К чему робость? К тому, что мои ныне совершаемые действия являются ошибкой? Да, возможно, и я уже жалею, но… Что «но»? Ничего. Я не придумала продолжения своему внутреннему монологу! Когда мы приехали, то у павильона уже было несколько человек стражи, а потому я прикрыла лицо, но, войдя в помещение, я перестала это делать. Я сжала руку Долунай, будто она была спасительным плотом посреди моря. Аллах, к чему эти треволнения? Сделай меня каменной статуей на ближайшие полчаса, прошу! — Я буду рядом, девочка моя, — она поцеловала меня в лоб, явно благословляя, словно перед боем. Впрочем, это так, ведь у женщин свои битвы, пусть и без острых сабель и прочных щитов. — Отец и Аллах, будьте со мной, — прошептала я и вошла в залу, у входа в который стояло двое стражников — Доброго дня, паша. Рада, что вы приехали. Надеюсь, вы недолго ждёте? — Совсем нет, госпожа, — визирь поклонился мне, хотя, как я успела заметить, он смотрел в окно и что-то разглядывал, не особо желая разговаривать — Так зачем же вы пригласили меня, да и с такой срочностью? — Что же… Я сама злюсь, когда говорят экивоками, а потому начну сразу, — я глубоко вдохнула и, снова мысленно помолившись, начала говорить, но всё же решила быть мягче — Нигяр-калфа приходила ко мне вчера ночью. Просила помощи и защиты, в коих вы ей отказали. Я думаю, что вы меня прекрасно поняли. У меня было множество идей и представлений, как визирь отреагирует — будет кричать, молить или оправдываться, но я никак не ожидала того, что он просто повернётся ко мне спиной и направится к выходу. Поняв, что Ибрагим намерен оставить этот вопрос открытым, а меня, как маленькую девчонку, ни с чем и в отчаянии, будто я только что уронила лукум в песок. Отвратительное чувство растерянности и непонимания. Это порвало к дьяволу моё и без того шаткое самообладание, а потому я догнала его и, схватив за локоть, заставила остановиться: — Если вы не поможете мне, то никогда не увидите своего ребёнка. Я не хотела вас шантажировать, но вы вынудили меня поступить так, — он развернулся и, в силу своего роста, посмотрел на меня сверху вниз с явными презрением и даже отвращением, но всё же с ожиданием дальнейших моих слов — Почему вы поступили с ней так? За что? Она любит вас и носит ваше дитя под сердцем. Даже если Нигяр вам ныне безразлична, то могли бы позаботиться о её судьбе и судьбе малыша. В конце концов, в нём и ваша кровь, а вы поступили, как… — Ну же, госпожа, — я чувствовала его насмешку — Как кто? Но вам не нужно произносить этих низких слов — я и сам знаю. — Я бы не хотела назвать вас этим мерзким словом, если бы вы сказали что-то, в своё оправдание или же объяснение, но вы предпочли уйти, будто я надоедливая муха, а не человек, что задал вам вопрос, — я отошла от него на несколько шагов и оценивающе пробежалась по нему взглядом, хотя ярости уже не было, а осталось только разочарование — По первости вы произвели на меня куда более лучшее впечатление. Я уверена, что вы прекрасный политик и воин — не довелось видеть обратного, но настолько жестокого человека в миру, а не на поле брани нужно ещё поискать. Я покинула залу с какой-то горечью во рту и дрожащими губами. Похоже, я шла так быстро, что моя Долунай едва поспевала за мной, но мне хотелось как можно скорее покинуть это место. Прочь, прочь… Я всё сделаю сама, как делала всегда. Не нужна мне ни чья помощь! Только зря лошадей запрягали… — Вы не знаете меня, но уже считаете последним человеком, госпожа, — Ибрагим поймал меня на лестнице, почти у самой кареты — Вы хотели объяснений? Пожалуйста! Я люблю одну женщину, но мне с ней никогда не быть из-за собственной трусости! Калфа же была просто утешением, которое я посмел себе позволить… — Это многое объясняет, паша, — я жестом велела няне сесть в карету, а потом взглянула на визиря, постепенно успокаиваясь — Вы действительно трус, но не из-за женщины, к которой вы питаете слабость, а потому, что вы не готовы отвечать за собственные ошибки, — я выдохнула, стараясь вновь не превратиться во всесжигающий пожар — Раз вы такой, то я всё сделаю сама. Я уже взяла опеку над Нигяр, а позже выкуплю её из гарема. Чуть позже она получит дом и содержание, будет трудиться в моём приюте. Это всё, что я могу сделать для неё, но клянусь, что если вы не приложите к её судьбе руку, то вы не увидите ребёнка. И вы даже не будете знать, дочь у вас или сын, как зовут. И ещё раз простите за шантаж, но я пока не нашла другого способа заставить вас действовать в моих интересах и интересах Нигяр. У вас нет большего врага, чем вы сами… Прощайте, паша. Позже… Я не думала, что этот день будет таким тяжёлым, но, как мне кажется, я выдержала сегодняшнее испытание. И сейчас, ужиная на балконе в обществе Мустафы, я не испытывала былой радости от той постепенной традиции, которую старательно вводил шехзаде — завтракать или ужинать у меня. Мне было действительно тяжело, что не укрылось от бдительных карих глаз племянника, который, к счастью, не стал расспрашивать, а просто взял за руку и улыбнулся, поддерживая. Ох, мальчик мой, если бы ты знал, что сейчас у меня внутри и кто тому виной. — Я пригласил Ибрагима, если ты не против, — вырвал меня из раздумий шехзаде — В тот раз отказался, но в этот — не выйдет. — Что же, раз пригласил — не будем отменять, — я отпила вина, а потом посмотрела на служанок — Принесите ещё один столовый набор. Мне совершенно не хотелось видеть этого человека и, ещё больше не хотелось сидеть с ним за одним столом, но ради Мустафы я потерплю этот краткий миг. Он ценит этого человека, и я не хочу, чтобы тот пал в его глазах. Пусть мой любимый племянник остаётся в счастливом неведении — я сама понесу это бремя. — Госпожа. Шехзаде, — поклонился визирь нам, а Мустафа жестом пригласил наставника сесть — Благодарю за приглашение. — Сейчас принесут прибор, паша. Подождите немного, — объяснила я, начав есть свой любимый виноград. — Как прошёл день, Ибрагим? — спросил шехзаде, услышав фразу которого я слегка усмехнулась и фыркнула, но сделала вид, что мне просто попалась неудачная ягода — Как дела у повелителя? — Всё хорошо, шехзаде, у повелителя, — тут он мельком взглянул на меня, а я в ответ вопросительно дёрнула бровью — Я сегодня узнал много нового. Но это связано с новой книгой, которую мне привезли… — какой же он лжец, а ведь я даже не удивлена. Тут, к счастью, паше принесли прибор, и он начал ужин, а мы с Мустафой продолжили его. Ну, продолжил только племянник, а я смотрела в сторону — куда-угодно, но не на визиря. Его общество нервировало и не позволяло расслабиться, хотя мужчины и нашли предмет для беседы. Спасла меня от накатывающего уныния Долунай, что аккуратно меня позвала. — Я отойду на пару минут, — я вышла из-за стола, но, похоже, этого даже никто и не заметил — Он меня раздражает. Ибрагим. — Уверена, что ваши чувства взаимны, госпожа, — пошутила Долунай, а я в ответ, как ребёнок, лишь обиженно надула губы и скрестила руки на груди — Нигяр привела служанок заместо тех, что выдала Валиде. — Вовремя она, да ладно — не заметят, — я выглянула на балкон, где Мустафа безмятежно беседовал с Ибрагимом — Прогони этих куропаток, а я посмотрю на девушек Нигяр. От следующего действа меня отвлёк грохот падающей посуды на балконе. Прибежав туда, я увидела, что паша, склонившись над мои племянником, тряс того за плечи, но юноша не открывал глаз и лежал без сознания. Нужно действовать быстро, а паниковать я точно буду, но попозже. Приказав Долунай бежать за лекарем, я подошла к Мустафе и стала слегка бить того по лицу, но тоже безрезультатно. — Помоги мне перетащить его на кровать, — вдруг сказала я, взглянув на визиря. Ибрагим… Аллах, какой страх в этих глазах-льдинках, а ведь у меня сейчас нечто похожее внутри. Я не могу не помочь, особенно когда от этого зависит жизнь Мустафы. Я был уверен, что холодный пот выступил у меня на лбу — не мог пошевелиться после исполненной просьбы, будто меня сковали тяжёлыми цепями. Одежда душила, словно змеи Ада, от которых невозможно сбежать. Меня даже начала бить мелкая дрожь — видел её по ладоням. Чувствовал всю тяжесть страха, нависшего надо мной в этих покоях. Но эти змеи не спешили нападать на меня, выжидали. Они видели, даже чувствовали всю мою душу, будто я по своей воле раскрыл её. Они питались моим страхом, раз за разом увеличивая свой треклятый клубок. Твари упивались этой безысходностью. Я чувствовал, что не могу вырваться из их острых и ядовитых зубов. — Нет, Мустафа, нет, — Гюльбахар продолжала оставаться в трезвом рассудке, пока я гулял по импереям — Что произошло, Ибрагим? — Да то же, что было и при вас, госпожа, — я подошёл к сестре султана, что в неподдельной тревоге сжимала ладонь своего племянника — Мы ели и разговаривали, и вдруг шехзаде стал терять сознание. — Госпожа, лекарь, — сообщила старая хатун девушке. Сестра султана с трудом отошла от племянника и держалась стойко, но я понимал, что скажи этот старец что-то неприятное, то она сорвётся. Женщина. Хотя, о чём это я? Я ведь и сам переживаю за этого мальчишку, которого порой считаю собственным сыном. И снова этот клубок, но это уже не совсем страх, а тревога с его примесью. — Яд, госпожа, — заключил лекарь, но поспешил ободрить — Не смертельный, но выводить нужно. Я осмотрю пищу, чтобы можно было определить яд. Дальше я его не слушал. Я был одновременно и рад, и зол. Мустафа будет жить, но кому нужна его смерь? На языке вертелось лишь одно имя. Имя рыжей русской рабыни. — Простите за фамильярность ранее — говорила на «ты», — сказала госпожа после того, как лекарь ушёл — Вы сами как себя чувствуете? Я был искренне удивлён этому вопросу, ведь всего несколько часов назад эта девушка назвала меня самым жестоким человеком в мире, а теперь спрашивает о самочувствии — интересно получается. Скорее всего, это простая вежливость, но я про себя отметил, что далеко не все из султанской семьи надменны — некоторым из них не чуждо беспокойство. Раньше я думал, что таковыми являются только повелитель, Мустафа и Хатидже, но теперь к ним прибавилась и Гюльбахар. Вынужден признать её правоту в утренних словах, ведь я тот ещё трус, хотя на поле битвы чувствую себя героем. Пусть я и отличный воин, однако эти качества, «трусость» и «храбрость» у меня не относятся к одному и тому же промежутку жизни… — Я в порядке, госпожа. Благодарю. — Я была резка сегодня утром, — Гюльбахар вновь села к Мустафе, а потом посмотрела куда-то сквозь меня — Сообщите султану и Махидевран Султан о произошедшем… И поскорее… — теперь снова на меня — Будь уверен, что вместе с ними придёт и Валиде. Я готова поставить на это свою левую руку. — С чего бы? — усмехнулся я над «предсказанием» султанши. — А эти девчонки присланы ею и докладывают ей всё, что я говорю. До тех пор, пока я их не выставляю вон, — усмехнулась она, а потом и вовсе тихо рассмеялась, становясь внешне невероятно приятной — Я погорячилась с этим шантажом. Его не будет. Я была зла — признаю… А вот этого качества я не заметил ни за кем, из перечисленных ранее… Даже за собой…