Холодный ветер

Как бы мы ни старались изменить себя и каких бы успехов ни достигали в этом деле, в нас всё равно останется частичка первоначальных нас — тех, что будут с нами до самого последнего вздоха. Являясь дочерью довольно жестокого человека, я далеко не сразу узнала о суровости отца. Когда мне об этом рассказал Бату, то я даже не сразу поверила — я помнила Селима I добрым и заботливым отцом, что подарил мне первого коня. Как я узнала позже, всё сводилось к тому, что я была любимицей этого опасного человека, который ради сохранения власти способен отправить родному сыну отравленный кафтан. Хотя, если бы кто-то планировал меня сместить, то я бы поступила так же. Вопрос в другом — Сулейман не хотел смещать отца. Но, когда это произошло, меня ещё не было в этом мире, а я нынешняя очень хотела бы посмотреть на Селима, когда тот решился пойти на такой жестокий поступок. Хотелось понять ход мыслей этого человека, которого ни уговорить, ни запугать не мог никто. Хотя, уговорить могла я, когда была малышкой, что пусть и росла в некой строгости — отец всегда привозил мне лучшие книги, игрушки, учителей — пленных с различных походов. Даже красивого кота с родины матери, но тот совсем незадолго до отъезда умер от старости — четырнадцать лет прожил Курт. Да, я назвала кота волком, но мне было чуть больше трёх лет, а потому о смысле поступка не стоит спрашивать… Я не очень часто подолгу смотрюсь в зеркало, а если уж засмотрюсь, то пытаюсь представить рядом с собой отца — сурового падишаха и правителя всего мира, а рядом с ним свою маму — персидскую рабыню Парвин-хатун, что своими лёгкостью и острым умом покорила моего отца-медведя. Они стоят по обе стороны от меня, держат за руки и улыбаются — матушка с теплотой и нежностью, а папа — с гордостью и неким лукавством, как умел улыбаться только он. Хочется верить, что они не гневаются на меня за те дела, что я творю в этом мире. Парвин я знаю только по описанию Долунай и пытаюсь представить, какой она была. Мне такой, как она, не быть никогда, ведь мой отец — Селим I Явуз — Беспощадный султан. И сейчас, направляясь к брату, я продолжаю думать до последнего, как же так получилось — я приехала довольно недавно, а столько успела натворить? Боюсь представить, что бы я сделала, родись я шехзаде и стань султаном. Но я, как верно подметил Ибрагим, рождена госпожой, Гюльбахар Эсен Султан, но он не сказал про то, что просто рвётся из меня — мой дух, желающий деятельности, энергии и… различных авантюр, о которых я могла бы пожалеть. Однако, я продолжу оставаться внешне невозмутимой сестрой падишаха, что способна заставить дрожать даже самых сильных солдат. — Повелитель, — я вошла в покои Сулеймана, прекрасно зная, что и как скажу ему, ну или почти — Доброго вам утра. — Здравствуй, Гюльбахар, — брат подошёл и обнял меня, а я же пыталась сохранять улыбку, хотя я абсолютно не выспалась — Как твои дела, сестра? — У меня всё хорошо, повелитель. Только хотела с вами поговорить по двум важным вопросам, один из которых важен лично для меня. Другой же — для гарема, — мы присели на тахту и я, начав немного мять подол, наконец собралась с духом окончательно — Я бы хотела выйти замуж. *** Хюррем Султан размеренной походкой шла по саду, ведь она знала то, чего не знает никто — кого бы повелитель хотел бы видеть во главе гарема. И ей это было приятно — осознание собственной исключительности всегда приятно, особенно когда знаешь, что твои знания могут просто морально убить человека. Особенно того, что в прошлом сумел испортить жизнь тебе. Рыжеволосая госпожа, как и просил её Сулейман, никому, до определённого момента, не рассказывала о приказе повелителя, однако улыбка всё равно не сходила с её милого лица. И вот, ей на глаза попадается статная фигура Гюльбахар Султан, что, словно скала, стойко выдерживает волны негодования от старшей сестры Хатидже. Даже Хасеки позавидовала такой выдержке. Хюррем спряталась за высоким и плотным кустом, ведь все знают поговорку «любопытство — не порок». — Пойми, он предложил мне супружество ещё до нашего с тобой примирения — когда вы все были против нас. Мы решили быть вместе именно на этой почве — просто союз двух сильных людей, которые будут помогать друг другу и не более. Думаешь, наше примирения сыграло бы какую-то весомую роль и я бы отказалась от такой прекрасной перспективы? — младшая дочь султана Селима говорила спокойно, но твёрдо, чем ещё больше распаляла старшую — Я должна жертвовать своими интересами ради кого-то? Зачем? Только в исключительных случаях, уж поверь мне. — Я тебе открылась, а ты поступаешь, как… Идёшь по головам и ни с кем не считаешься! Как Хюррем! — эта фраза настолько обескуражила Хасеки, что она чуть не поперхнулась на вдохе. — Если Хюррем умеет выбирать перспективных и сильных людей для своего окружения, отстаивает свои интересы во благо себя и детей, то я её теперь даже больше уважаю, — жаль, русская не могла подсмотреть на выражения их лиц, но слова Гюльбахар Султан стали для неё лечебным бальзамом — Наш разговор больше не имеет смысла, Хатидже. Повелитель согласился и подготовка началась. Ты, сколько тебе угодно, можешь проклинать меня, но мне абсолютно всё равно. — Ты ведь его совсем не любишь! — это был последний рывок Хатидже, который вызвал у Гюльбахар только усмешку. — А ты-таки любила его, когда говорила: «Твой долг — служить династии. Это значит служить мне!». Тогда, когда отослали Валиде, помнишь? Конечно… Ты помнишь этот день… И от меня, и от него тогда отвернулись все, в том числе и ты. А ты ещё и дала ему понять, что, несмотря на вашу взаимную симпатию, считаешь его своим рабом и совершенно не уважаешь, раз обвиняешь без рассмотрения дела с других сторон. И потом ты задаешься вопросом, почему он отводит от тебя взгляд и делает предложение другой? Услышав эти слова, Роксолана почти что уронила нижнюю челюсть на землю. В её представлениях Хатидже представала довольно спокойной госпожой, что время от времени делает какие-то потуги, пытаясь действовать решительно, как матушка. Но ей не хватает силы её отца, которая с избытком досталась её младшей сестре. И всё же теперь Хюррем было жаль Хатидже — пусть Гюльбахар и была права, но так рубить с плеча было довольно жестоко. Стоит учитывать, что рыжеволосая не знает всей картины, однако, знай она её… Она не знает, на чью сторону встала бы. — Брак, это не только слепая любовь, Хатидже. Тебе ли не знать, — похоже по голосу, что Гюльбахар устала от разговора, но всё же решила договорить — Вы должны уважать друг друга, помогать в трудностях и не бояться показать своё лицо. Я сказала вчера паше, а сегодня скажу тебе: «Только ваши поступки всем показывают, кто вы на самом деле — паша или же раб». А теперь подумай, кто ты. Не по крови, а по делам своим. *** Ибрагим… — Думаете, я была жестока с ней? — спросила госпожа после своего рассказа о беседе с Хатидже во время нашей очередной беседы на балконе — Возможно, но мне совсем не стыдно. — Мне приятно, что вы защищаете меня, хотя я в этом и не нуждаюсь, — я рассмеялся, увидев это обескураженное лицо Гюльбахар. Слегка наклонённая голова, приподнятые брови, раскрытые глаза и застывший в улыбке приоткрытый рот. Это выражение будто говорило за госпожу: «Я, что, действительно это делала?». Мне кажется, я бы вряд ли смог подобное повторить, даже если бы очень захотел, но теперь мне даже интересно, что эта юная, но очень умная особа выдаст в ответ. — Что же, — она продолжала усмехаться собственной смущённости, пытаясь показать её отсутствие — А что ещё мне нужно было сказать? Извиниться? Это уж вряд ли. — Это последнее, что я мог бы ожидать, — пусть я и показывал своё веселье, но мне было жаль свою первую любовь, которой я продолжал испытывать нежные чувства, только уже с примесью разочарования. — Паша, — Гюльбахар подошла ближе и положила свою ладонь мне на плечо, от чего наступило какое-то странное умиротворение, которое я совершенно не ожидал испытать именно от её прикосновения — Хатидже права в том, что я довольно прямолинейный и циничный человек, который уважает только власть. Я сказала ей, что ради кого-то не отступлюсь от цели… Но если вы всё же любите её, то я отступлюсь. Просто потому, что я ценю вас и вашу дружбу. Для меня имеет значение, чего хотите вы. Если же вы не хотите этого брака… Я не паду, чтобы уговаривать или заставлять… Я не мог поверить своим ушам. Я не верю, что такие слова может произнести член правящей семьи, изначально показавший себя неприступной горой. Но и на горе, в определённый момент, начинает таять снег и распускаться цветы. Когда-то давно, когда наша с повелителем дружба только зародилась, он сказал: «Истинная любовь — это умение принести свои желания в жертву ради счастья того, кто тебе дорог. Пусть и не с тобой.». Это действительно правда и эту истину прекрасно понимает эта девушка, что с печальной улыбкой стоит за моей спиной. После её слов, как мне кажется, я сам готов перевернуть этот мир. Вряд ли, я думаю, наше друг другу отношение можно в полной мере назвать любовью, но я уверен, что поступаю правильно. Гюльбахар — действительно тот человек, которого я могу в полной мере назвать своим другом, пусть я и отнёсся к ней поначалу с недоверием и насмешкой. — Нет, госпожа, — я взял её маленькую холодную ладонь и поцеловал — Я бы хотел жениться именно на вас, а не на ком-либо ещё. И я уверен, что не пожалею о своём решении в будущем. — После свадьбы никто не посмеет назвать вас рабом, — Гюльбахар осторожно забрала руку и отошла к своей излюбленной балюстраде — Называя вас рабом, они и меня будут так называть, а на это ни у кого духу не хватит. — Узнаю прежнюю Гюльбахар Султан — грозу гарема, — мы оба посмеялись над моими словами, а я же пытался запомнить в своей закостеневшей душе это приятное и тёплое чувство покоя. — А вы сыграете для меня? — неожиданно попросила госпожа с озорной улыбкой на лице — Я слышала вашу игру и мне очень понравилось. Гюльбахар… Дни шли за днями — всё было спокойно. Я занималась делами своего вакфа, время от времени размышляя о том, почему же повелитель не назначил нового управляющего гаремом. Ведь именно об этом я и говорила с ним в тот день, когда сказала о намерении выйти замуж. Но, Сулейман — султан, а потому будет размышлять ровно столько, сколько потребуется. Пока же гарем на попечении Дайе-хатун, которая, похоже, не намерена уезжать к своей Валиде. Конечно, ведь последней нужны в Топкапы глаза и уши. Заботы невесты меня волновали мало — не люблю праздники и вообще шум. Ещё настораживало то, что Хатидже пригласила сестёр на мою свадьбу. Кто знает, на что дочери Хафсы способны? — Риза. Сообщи Бату-аге, чтобы лично собрал мне коня, — да, я всё ещё помню тот странный случай с седлом, а потому справедливо опасаюсь доверять своих лошадей кому-то, кроме своего наставника. Перевязав туго волосы лентой и надев накидку, я отправилась к конюшне — утро выдалось прохладное и сырое. В такую погоду всем людям хочется быть дома в тепле, но не мне. В такие дни я позволяю своему второму Я высвободиться и делать всё, что оно захочет. Именно в такие моменты я из строгой и даже суровой Гюльбахар превращаюсь в Эсен — девушку, мечтающую летать. Бату слишком хорошо меня знает, чтобы выбрать мне тихого коня — скорее соберёт самого дикого, чтобы я наконец упала, сломала ногу и поняла, что скакать с отпущенными поводьями нельзя. Но Аллах пока миловал меня и мои ноги, а потому я буду это делать до последнего. — И снова, верно? — вместо приветствия произнесла я, видя наставника и гнедого жеребца рядом с ним, который то и дело рвался куда-то. — Пусть Долунай продолжает меня ругать, но я не перестану это делать. Ваши шишки вас научат лучше, нежели её болтовня, — под эти слова я усмешкой вскочила на коня, который тут же встал на дыбы — Его зовут Бурхан, госпожа. — Посмотрим, насколько он заслужил это имя, — я ударила его в бока и помчалась, не обратив внимания на то, что моя охрана едва успела сесть на своих коней. Я лечу. Я слышу свист ветра в ушах. И пусть по рукам и лицу меня иногда бьют ветки — я не боюсь. Слишком долго мой феникс был заперт в клетке — ему давно пора возродиться из пепла. Не знаю, как описать чувство свободы. Это лучше всего описали бы птицы, но они не говорят. Мог бы описать прощённый узник, которого до этого вели на плаху. Её может описать покойник, что долго страдал перед смертью. Выскочив из леса, я оказалась в бескрайнем поле, что, будто зелёное море, лежало до самого горизонта. Я, как любила, отпустила поводья, давая Бурхану ту же свободу, что и была у меня, а сама раскинула руки в стороны, желая улететь. И я бы улетела. — Госпожа! Госпожа! — услышала я обращение, а потому я схватила коня за поводья, от чего тот снова недовольно встал на дыбы — На горизонте всадник! — Поезжай и спроси, что нужно ему, — едва ли я смогла бы разглядеть лицо всадника, хотя потом поняла, что уже не забуду его — Хакан-ага. Какие-то новости, что ты так неожиданно появился? — Да, госпожа, — он спешился и, поклонившись, с моего разрешения приблизился — Валиде Султан ведёт переписку с Махидевран Султан и Хатидже Султан, а так же и с остальными дочерями. — И что в этом странного, ага? — смотря на него сверху вниз, я пыталась уловить связь и, кажется, уловила — У тебя есть письма? — Некоторые, госпожа. Оригиналы оставлял себе, а отправлял хорошие копии, — в голосе прозвучало некое самодовольство, но уж лучше так, чем что-то недоговаривать — Я вам их позже принесу, а пока выслушайте. Валиде настраивает султанш против вас, просит помочь вернуть её из ссылки. Пишет, что как только у неё появится возможность, то собственноручно задушит вас. — Ничего нового, да только сложнее, если все сёстры разом будут против меня. А их у меня четыре. *** — Что скажешь? — спросила я у Долунай, выйдя на балкон после того, как вернулась с прогулки — Учитывая то, все сёстры приедут, мне одной тяжко будет, ведь те не пару дней заглянут. — Да, ситуация не самая простая, — няня села подле меня на тахту, опираясь на трость — А паша знает об этом? — О конкретно этом моменте нет, но, думаю, стоит рассказать, — старая только что-то невнятно крякнула в ответ — Но всё равно будет непросто… Хотя, как мне кажется, я знаю, кто сможет помочь ещё, — Долунай удивленно и даже вопросительно посмотрела на меня — Я о Хюррем. Сомневаюсь, что для неё будет праздником приезд моих сестёр. Особенно Шах-и-Хубан. — Почему ты так думаешь, детка? — она пыталась меня успокоить, поглаживая по спине, но мало что из этого получалось. — Мне этот Хакан-ага рассказал про неё. И, судя по его рассказу, она ещё хуже меня. А её верный евнух… Я промолчу… Мне раньше нравился покой и я бы с удовольствием уехала в какой-нибудь Египет или Алжир, подальше от сплетен, козней, но не теперь. Теперь же я в них погрязла настолько, что только принудительная ссылка спасёт меня. Но я сама жаждала этого, а потому и придётся разбираться. Я надеюсь, что хотя бы сёстры будут меня воспринимать серьёзно, а то они улетят из дворца так же быстро, как их досточтимая матушка. — Как бы я хотела, чтобы пошёл снег, — неожиданно, даже для самой себя, произнесла и и подошла к балюстраде — Хочу холода. И льда. Тут заиграла знакомая мне скрипка. Это была не та мелодия, которую мы слышали вместе с Мустафой. Слушая её, я будто представляла, как по холодному и бушующему морю перекатывается льдина, воют суровые ветра. И свобода — словно попробовала снег на вкус, как в детстве. Даже самой стало как-то прохладнее, хотя на улице лето. Когда музыка закончилась, я открыла прикрытые ранее от удовольствия глаза и взглянула на этого талантливого скрипача. Я не могла не улыбнуться и не поблагодарить хотя бы жестом — кивком, что и получила в ответ. Подле этого ранее неприятного человека я стала чаще искренне улыбаться. Похоже, что Арас меня отпускает…