Холодный ветер

Морской бриз обдувает моё бледное лицо, развевает выпавшие из причёски тёмные пряди и доносит до меня брызги волн, которые разбиваются о прибрежные камни. Слышны крики чаек и они настолько громкие, что их не может заглушить даже шум прибоя. Сразу представляю, что я — дочь простого рыбака. Я встаю вместе с отцом ранним утром, едва солнце показывается из-за горизонта, чтобы поставить сети, а вечером мы собираем улов. Днём чиним старые снасти, обсуждаем, что надо бы купить лодку и, желательно, с парусом — у мыса справа от пролива много непуганой рыбы. Но, открывая глаза, я вижу руки в рукавах из дорогой ткани, гриву чистокровного арабского жеребца и десяток стражников — от этого сразу становится очень печально, однако, это всё — моя жизнь, от которой я не убегу навсегда… Разве что только так — буквально на пару минут. — Хакан-ага, — призвала я мужчину, что, спешившись, пускал в воду камни — Откуда ты родом? — Я из Корони, госпожа, — ответил он, а я улыбнулась — Почему вы улыбаетесь? — Греков много в моём окружении, ага. Одна из служанок — гречанка, будущий супруг из Парги, а теперь ещё и ты, — Бурхан стал переминаться с одной ноги на другую, заскучав, а потому я, спешившись, повела его вдоль берега — Как ты попал в Стамбул? — Чуть больше тридцати лет назад, когда Греция только переходила под владычество Османов, мой город достался по мирному договору вместе с двумя другими городами. Я же не был пленным — просто мальчишка, которому понравился корабль и который на него забрался — жертва собственного любопытства, спрятавшаяся на камбузе. Так и попал я в столицу. После же я, как крепкий мальчонка, угодил в янычарский корпус — сам точно не помню, как так получилось, — он говорил спокойно, смотря куда-то в сторону горизонта, время от времени спотыкаясь на камнях — В тридцать я подал в отставку, потому что полученная во время предпоследнего похода рана не давала мне нормально участвовать в сражениях. Женился, дети пошли, но однажды ночью на меня напали — я был смертельно уставшим, ведь устроился псарём и в тот день привезли новых собак. Меня обокрали у самого дома и наградили вот этим, — Хакан пальцами повторил линию шрамов на своём лице и глубоко вздохнул — Я не хотел говорить вам тех слов, что сказал в приюте, но мне обещали денег, если я исполню приказ. — А почему согласился служить? Настолько нужны деньги? — я остановилась и вытащила из-за пояса мешочек, протягивая аге — Тут немного монет, но все золотые и новые. — Я не разбойник и не попрошайка, госпожа, — эфенди вежливо отказался, слегка отталкивая мою руку — Когда я увидел дела ваших рук, увидел лица героев без ног и рук, счастливых детей и вдов, я понял, что очень не хочу говорить то, что, всё же, сказал. Я уверен, что ваши дела утрут слёзы нуждающимся. — Я устроила вакф, приют и кухню потому, что у меня есть деньги. И пусть их получат те, кто нуждается. Нет ничего зазорного в том, чтобы просить помощи. Грех в том, чтобы не оказать эту помощь, если можешь, — я положила руку на плечо аги и улыбнулась самой миролюбивой улыбкой, на которую была способна — Ты всегда можешь попросить у меня помощи, если будет необходимость, твоя семья будет под моей защитой и хорошо обеспечена, но в ответ я прошу лишь верности. Надеюсь, это не слишком дорогая цена? — Госпожа! — он хотел поцеловать подол, но я его остановила — Я отдам за вас свою жизнь. Можете не сомневаться. Клянусь именем Всевышнего и его пророков. — Я принимаю твою клятву, но, надеюсь, не придётся тебе расставаться с жизнью. *** Когда я вернулась в Топкапы и только вошла в покои, даже переодеться не успела, заходит Юлия и говорит, что пришла служанка от Хюррем Султан. Вошедшая рабыня оказалась довольно милой девушкой с длинными тёмными волосами и робкой улыбкой. — Госпожа приглашает вас завтра на обед, — нерешительно произнесла она и, как мне показалось, вздрогнула. — Хорошо. Я приду, — я подошла ближе, от чего девушка ещё больше сжалась — Да не бойся ты. Я не монстр… Как тебя зовут? — Нора, — нерешительно произнесла хатун, бледнея с каждой минутой всё больше — Простите, просто в гареме столько говорят о вас. Боятся чуть ли не наравне с шайтаном или гневом Господа. — Так пусть боятся — тебе что? — от такого сравнения у меня даже настроение улучшилось, но потом резко упало — Скажи, а ты не знаешь, как дела у шехзаде Мустафы? — Не знаю, госпожа. Я его и не видела толком никогда, — похоже, Норе от этого грустно. — Что ж, ступай… Я села на край кровати и, закрыв лицо ладонями, не выдержала и разрыдалась. Я не могу без Мустафы — шехзаде, заменившего мне весь мир и всю семью. Моё солнышко и мой самый лучший друг, который отвернулся от меня. Это рвёт моё сердце на кусочки, принося невыносимую боль, будто отрезают часть тела. Мой Мустафа… Мустафа, что играл со мной в догонялки. Мустафа, даривший мне интересные книжки. Мустафа, что нёс меня на руках, когда я впервые подвернула ногу… Всё это теперь кажется таким бесконечно далёким, будто никогда и не было. Но это было! Было! И из-за этого стократ больнее… — Госпожа, — в покои вбежали Юлия и Риза, что, похоже, услышали меня и мои всхлипы — Госпожа? Госпожа, почему вы плачете? — они упали на колени и пытались утешить, а я, окончательно размякнув, позволила им это делать. — Мустафа… — только и смогла выговорить я в перерыве между всхлипами — Не могу… Как он? Что с ним? Не могу не знать! — Позвать его, госпожа? — да, они не знают о нашей с ним ссоре, да и откуда им знать. — Уйдите. Прошу… *** Увидев, что их грозная госпожа заснула, вымученная неожиданно нахлынувшей истерией, Риза и Юлия, не сговариваясь, пришли к одному и тому же выводу — что-то неприятное произошло между их госпожой и шехзаде, что раньше были очень дружны. А потому было принято решение — пойти к шехзаде Мустафе и просить прийти его. На это вызвалась Юлия. Она нервничала, ведь девушка не обладала талантом своей госпожи держать эмоции в стальном кулаке. Но хатун не могла не помочь — Гюльбахар Султан спасла её от фалаки, взяла к себе и только одним суровым взглядом может заставить задирающихся наложниц умолкнуть. А сейчас госпоже нужна помощь, и девушка сделает ради этого всё. — Я от Гюльбахар Султан. Доложите обо мне, — старалась без дрожи в голосе произнести хатун, повторяя трюк госпожи с кулачком. Когда Юлия вошла, то тут же встретилась с недовольным взглядом шехзаде, но примерно понимала его причину, а потому, собравшись с духом, начала говорить: — Простите, госпожа не знает о том, что я к вам пришла. Дело в том, что она плакала. И очень сильно. Я не знаю, что произошло, но госпожа звала вас, говорила, что не может не знать, что с вами — переживает очень сильно. Вы в праве, как и госпожа, наказать меня за мою дерзость, но боль Гюльбахар Султан и моя боль. Лицо Мустафы изменилось — из недовольного оно превратилось сначала в очень встревоженное, а потом и вовсе на нём отразилась такая боль, будто его серьёзно ранили. Пусть он и злился на тётушку, но всё равно любил её. Она была тем человеком, с которым он проводил детство, доверял все секреты и мечты. А теперь Мустафа просто отрезал от себя этот кусок жизни, вырезал, пожалуй, одного из самых важных людей в своей жизни. Любимую тётю и подругу Гюльбахар. Мустафа даже не заметил, как оказался в покоях тёти. Девушка в это время спала — полусидя полулёжа у края кровати в дорожной одежде. Сев рядом, шехзаде заметил покрасневшее лицо и мокрые глаза, а также гримасу боли, застывшую на этом обычно невозмутимом лице. Он лёг рядом и осторожно, чтобы не разбудить, взял за руку. Да, они оба тогда повели себя не лучшим образом, так ещё и наговорили всякого на почве неприятного случая и вот что из этого получилось — они, самые близкие душами люди, не желали видеть друг друга и считали, что оппонент не прав категорически. И не понимали, какая, к чёрту, разница, кто не прав? Если поссорились, то нужно помириться, а не таить обиду до конца дней… И почему так мало людей умеют прощать? Искренне, от всего сердца, а не лишь бы сказать. Шехзаде лежал так долго — даже не заметил, как за окном стемнело, но Гюльбахар всё спала. Он не знал, что скажет ей, когда та проснётся. Наверно, ничего не скажет, а может и скажет что-нибудь — не важно. Важно лишь то, что Мустафа оказался рядом, когда это было нужно. И он не отпустит эту ручку до самого последнего вздоха — что бы ни было. — Мустафа? — сонно проговорила Гюльбахар, приоткрывая глаза — Это правда ты? — Да, я тут, — он аккуратно посадил её на кровати и обнял — Никого для меня нет ближе. И я не намерен тебя терять. Я хорошо знаю тебя и меня это не пугает. Я всегда буду на твоей стороне. — Я обещаю рассказывать, если у меня будут проблемы. Прости меня, — девушка прижалась к его груди, совершенно не желая отпускать — Что бы я ни говорила, я всегда буду помогать. Ты слишком дорог для меня, чтобы я поступала как-то иначе. Гюльбахар… Как и когда-то, мы решили поужинать вместе. У меня от сердца просто отлегло, когда я увидела перед собой тёмные глаза Мустафы. Я не злилась на своих служанок, а наоборот — безмерно им благодарна. Мы оба были слишком гордыми для того, чтобы просто поговорить, а они решились. Храбрые мои волчата. — Я уже и забыла, как нам обычно хорошо, — я положила голову на колени племянника, смотря в тёмное звёздное небо — Хочу запомнить этот момент. — Ты выходишь замуж за Ибрагима-пашу? — неожиданно спросил Мустафа, но по его лицу было сложно понять — рад он или же нет. — Да. Примерно через месяц, — я поднялась и посмотрела в глаза шехзаде, как делала всегда, когда хотела узнать у него правду — Тебе это не нравится, да? — Просто я не совсем понимаю — ты искренне этого хочешь или это вызвано корыстью и логикой? — он не осуждал меня, а просто уважал своего наставника, за что его можно похвалить. — Первоначально да — только корысть, но чуть позже мы оба поняли, что вполне сможем быть счастливы в браке — по характеру спелись, — точнее, это я так думаю, но мне неизвестно, что происходит в голове у визиря — Мне понравилась в нём его прямота в общении — всегда всё скажет без экивоков. Особенно, когда недоволен. — Тогда я желаю от всего сердца вам счастья, — как же мне приятно видеть эту счастливую улыбку, особенно когда она обращена ко мне. Цените любимых людей. Их так просто ранить. Вы извиняетесь и извиняетесь, но, порой, простого «прости» мало — остаётся шрам. И чем больше таких шрамов, тем дальше от вас человек. Таким образом он, израненный и изуродованный, покинет вас, оставляя после себя дыру, которую вы ничем и никогда не заполните. И вы сами будете виноваты в этой дыре. — Мустафа, — я коснулась его спины — Нужно кое-что рассказать, — шехзаде решил меня не прерывать — Верный мне человек докладывает, что Валиде настраивает моих сестёр против меня. Просит избавиться. Даже показал письма с печатью Валиде. Я боюсь, что не справлюсь с тем, что меня ждёт, Мустафа. — Покажи мне эти письма, — я не стала спорить и, взяв из своего маленького тайника в стене шкатулку, вернулась и протянула её племяннику. Открыв её, он долго вчитывался в бабушкин почерк, раз за разом впитывая ту ненависть, что Хафса испытывала ко мне. Было видно, что ему больно верить в такое отношение любимой бабушки к его не менее любимой тётушке, но что есть, то есть. Но этого мало — были ответные письма сестёр, которые заверяли, что не оставят дорогую матушку в её положении. — А как же тёти? Как до них не дошли эти письма? И к Валиде…? — наконец сказал Мустафа, откладывая исписанные листы бумаги в громким вдохом. — Мой человек отправлял хорошие копии, — я убрала письма в шкатулку, которую продолжала держать на коленях — Да, я понимаю, что всё могло бы решиться просто — я отнесу письма брату и всё. Но мне жаль повелителя. Его и так подкосило предательство матери, так если ещё и сёстры, которые, похоже, согласны так поступить… Кроме Бейхан — она ничего не ответила. Аллах только ведает, что будет она делать или же нет. — Я тебя не брошу, — эти слова мгновенно согрели мою зачерствелую душу, вызывая улыбку. Уже проводив Мустафу и переодевшись в ночную одежду, я поняла, что ищу на своей персоне взгляд будущего мужа. Мне становится приятным его внимание, а мысли вызывают улыбку. И мне становится грустно от того, если я этот взгляд не нахожу. Как сейчас — я вышла на воздух, а балкон выше пуст. Вру я самой себе, пожалуй — не хочу быть этому человеку другом. Мне этого слишком мало. Да, возможно, как-то алчно, но разве мне было хоть когда-то дело до мнения других людей? Никогда. Постояв на балконе ещё несколько минут, что уже стало некой привычкой перед сном, я отправилась внутрь. Я не закрываю на ночь двери на балкон — не люблю спать в духоте, а потому тут же пошла к кровати, но стоило мне присесть, как я заметила что-то светлое у самой двери. Это оказался лист бумаги, сложенный в несколько раз. «Нам нужно поговорить, госпожа — это очень важно. Буду ждать у выхода в сад. Ибрагим.» Аллах, а я только переоделась! И служанок не разбудишь, чтобы принесли платье… Но тут я вспомнила хитрость, которой пользовалась в Эдирне, чтобы подольше гулять — я стащила тёмную шёлковую простыню с кровати и, достав несколько брошей, закрепила на себе, словно плащ, да ещё и с капюшоном. Никто не заметит разницы, если не присматриваться, а в такое время вообще вопросов не будет. Посмеиваясь над собственным безумством, что, последнее время, проявляется слишком часто, я тихо вышла из покоев и так же тихо направилась к саду. Абсолютно не представляю, что могло потребоваться паше в такое время — неужели это никак не может подождать до утра? Или с Мустафой или Сулейманом что-то случилось? Если да, то я ещё могу понять причину. Я уже почти дошла до сада — осталось только спуститься по лестнице, как меня тут же дёрнули за руку в какую-то нишу. К собственному удивлению я даже не пискнула, а только старательно вглядывалась в темноту, разглядывая смутно различимый силуэт. — Что происходит, паша? — да, к ночи мой разум меня не покинул, несмотря на пока неявное желание спать. — Я уже думал, что вы не придёте. Простите, я не мог ждать до утра, — я не видела лица Ибрагима, но прекрасно узнала его голос, который, почему-то, был очень взволнован — Я должен был поговорить с вами, но тогда вы были с шехзаде. — Хорошо, говорите, — я стала говорить тише, поняв, что не только мы можем не спать в такое время — Что-то с повелителем? — Нет. Султана это вообще не касается, — его дыхание почти что опалило мою щёку, а через мгновение я ощутила ладонь паши на своём лице. — Паша? — я немного вздрогнула, но, скорее, от неожиданности действий своего собеседника. — Я не могу собрать слова в предложения, — как жаль, что я не вижу его лица в этой непроглядной темноте — Не сразу я осознал, что влюбился в вас. Как мальчишка. Я полюбил вас за ваши силу и гордость, ваши взгляды, слова и поступки. Слишком крепко ваши последние слова запали в мою душу — укоренились надолго. Я понял, что хочу видеть вас каждый день, держать за руку и быть причиной ваших улыбок. Вы слишком хорошо меня знаете, все мои недостатки видите, как своё отражение в зеркале, а потому и понимаете, что сейчас я говорю абсолютно искренне. Я стояла как вкопанная, не замечая того, насколько сильно трясутся мои руки. Я не могла поверить в то, что действительно слышу и что это не просто хороший сон. Подняв дрожащую руку, я наткнулась на кафтан с меховой оторочкой, потом я ощутила тепло кожи, что для моих вечно холодных пальцев казалась очень горячей. Я попыталась убрать ладонь, но её придержали — так странно не видеть кого-то глазами, а только кончиками пальцев чувствовать его тело. Когда лишаешься зрения, обостряются другие органы чувств — начинаешь даже чувствовать те запахи, на которые раньше и не обращал внимания. Я чувствую запах того самого меха, даже ткани кафтана паши и собственной простыни, в которую завернулась — всё это так необычно. — Скажите хоть что-то, госпожа, — спустя несколько минут молчания произнёс Ибрагим, вырывая меня из моря задумчивости — Пожалуйста. А я всё ещё не могла ничего сказать. Что мне сказать? Я не умею красиво говорить — в этом вопросе я абсолютно косноязычна. Но я умею выражать слова жестами, а потому я просто прижалась к груди паши, обнимая того за шею. Я сразу же услышала частое сердцебиение, от чего я довольно и даже радостно улыбнулась. Спустя несколько секунд остолбенения визиря я почувствовала его сильные руки на своей спине, что прижимали меня ещё сильнее. Что ж, пусть я и не видела ничего, но я точно не пожалела, что всё же решилась на эту маленькую авантюру.