жидкие безволосые кролики

      куда бы они ни попали, одна вещь всегда оставалась неизменной: нетерпеливость и пылкость его ученика. Цинцю не успел тщательно обдумать своё отношение к этой мысли, когда горячие пальцы нырнули ему под футболку и огладили торс, вырывая резкий выдох.       кажется, период разговоров закончился. Цинцю, не обращая внимания на недопитый кофе, лужу с осколками на полу и остывающую чашку на столе, потащил Бинхэ по маленькому коридору к комнате, где они до этого проснулись. Бинхэ, уловив намёк, толкнул его на кровать, так, что сердце где-то в груди подпрыгнуло и на секунду связь с реальностью потерялась, и навалился сверху, прижимаясь губами. он в поцелуях напоминал не то собаку, не то барана: напирал так, словно хотел вдавить его голову в постель; кусал везде, где только можно и нельзя было дотянуться. у его ученика был маленький бладкинк, хотя, наверное, на фоне всего прочего, у его учителя — тоже. челюсть от такого напора уже начинала побаливать, так что Цинцю пришлось отодвинуть любимого ученика, перевернув на спину, и впиться губами в место под ухом. тело под ним сделало стонущий вздох.       в груди все еще теплилась нежность. сердце, испытавшее от утренних волнений настоящие американские горки, таяло от любви к человеку напротив. хотелось сказать так много, оправдаться, хотелось высказать, как любит и обожает, как сожалеет о всех сделанных и несделанных вещах. но словами все эти чувства передать было просто невозможно, да и звучали бы они как фальшивка.       все еще переполняемый теплым чувством, которое обычные люди зовут благодарностью, Цинцю навис над Ло Бинхэ, всматриваясь в едва приоткрытые от удовольствия глаза, и повел пальцами по его груди. задрал толстовку. он наблюдал, как в удовольствие закатываются зрачки, чувствовал тяжёлое дыхание на своем лице. вот так наблюдать за реакцией его ученика было одной из любимых игр Шень Цинцю — в такие моменты он ощущал давно утерянный контроль.       еще, конечно, ему нравилось смотреть, какое удовольствие получает распаленный Бинхэ под его руками. как изгибается, если покружить пальцами вокруг тазовой косточки. как резко выдыхает, даже шипит, когда Цинцю надавливает ладонью на топорщащийся пах. — учитель… — взмаливается он, утыкаясь носом в чужое предплечье. — лежи. этот учитель все сделает сам.       пятками Бинхэ возил по кровати, сминая простыни. голые стопы, от холода бледные, напряглись, так, что были видны суставы. ноги Бинхэ и до того были весьма притягательными: неважно, были ли они скрыты за кожей черных сапог или отсвечивали голыми пятками на фоне черного и, очевидно, холодного пола его собственного замка. на них всегда было так мало кровинки, что это просто сводило с ума. хотелось согреть пятку в ладони, надавить большим пальцем с силой на середину стопы, обвести, возможно, губами каждый из пяти смешных пальчиков.       Цинцю спустился ниже, оказавшись лицом напротив чужого паха, и поймал одной рукой трепыхающуюся лодыжку. обвел большим пальцем один из суставов, чувствуя, какие ноги холодные. губами же одновременно с этим прижался к бугорку штанов, вбирая ткань и головку члена вместе с ней в рот. сверху послышался тихий стон, который Бинхэ очень трусливо спрятал, превратив его в мычание. хотя и мычанием это было сложно назвать — скорее это было похоже на скулеж или тихое завывание. он так и продолжал массировать ступню теплой рукой, согревая, а ртом — мочить кусочек ткани. когда бугорок был уже весь влажный от слюны и смазки, Цинцю отодвинулся, оглядывая раскинувшегося под ним Ло Бинхэ. тот закрыл лицо руками непонятно от кого, зарываясь в волосы, но сквозь его запястья все равно было видно закушенную губу и покрасневшее лицо. — приподними таз, — приказал он, пальцами скользя под резинку серых спортивок. он едва сдерживался, чтобы не облизнуться предвкушенно.       Бинхэ послушался, резко выдыхая от осознания. Цинцю же не торопился — вместо желанного Бинхэ минета он приподнял вторую его ногу, все еще необласканную, и прильнул губами к коленной чашечке. укусил за сустав, облизал нежную кожу под коленями и насладился тяжелым выдохом, донесшимся снизу. сам он тоже тяжело дышал, наверняка пуская мурашки от мокрой коленки вплоть до затылка. чмокнув это место еще раз, Юань провелся губами вдоль икр, задерживаясь на бугорке голеностопного сустава, которому уделил особое внимание. он покусывал, обводил языком и даже постарался втянуть многострадальную кожу в рот, закономерно оставляя засос. вторая лодыжка, оставленная теперь без внимания, толкнула его в бок, очевидно намекая на нетерпение Бинхэ. Шень Цинцю, наконец, оторвался от многострадальной и, кажется, покрасневшей ступни, наклонился, чтобы дать Бинхэ последний долгий поцелуй. Бинхэ ткнулся в его губы так отчаянно и вымученно, словно целовал в последний раз. Шень Цинцю даже почти отказался от своей затеи, пожелав на мгновение довести ученика до оргазма одними лишь губами и умелыми пальцами. но тот требовательно и весьма однозначно потерся членом о его бедро, неминуемо пачкая его смазкой. — учитель, — прохныкал он, последний раз утыкаясь ему в губы.       Цинцю понял намек и вновь спустился к его уже оголённому паху, сначала слегка целуя головку, а потом заглатывая. сверху послышался удивленный выдох, едва переходящий в стон, от чего он походил на скулеж еще больше. мужчина смял пальцами мошонку, несильно, но ощутимо, и почувствовал на языке капли смазки. он вобрал член еще глубже, пока не почувствовал стенкой горла утыкающуюся в нее головку. Бинхэ над ним постарался выгнуться, проталкивая член глубже, но Шень Юаню с трудом получилось его удержать — благо, тот был расслаблен из-за накатившейся на него неги. пока челюсть не начала ныть нещадно, он несколько раз ритмично подвигал языком, придавливая, сжимая, массируя. член в его рту, кажется, затвердел еще сильнее и начал пульсировать, приближаясь к развязке. челюсть уже болела, но желание доставить любимому человеку удовольствие было сильнее, и Шень, чтобы приблизить развязку, начал другой рукой двигать по стволу, который целиком в рот все равно не влез.       Бинхэ затрепыхался, уже не сдерживая свои стоны, и спустя несколько толчков излился учителю прямо в рот, даже не успел что-либо сказать. неосознающим ничего взглядом он следит, как Шень Цинцю отстраняется от него, сглатывает (господибожесглатывает!!!), массирует ноющую челюсть. это выглядело ужасно сексуально, потому что он все ещё нависал над ним.       мужчина заботливо накрыл его одеялом, садясь рядом у изголовья кровати. Бинхэ, даже не раздумывая долго, вернулся в ту позу, в которой они сегодня проснулись: обхватил руками чужой торс, утыкаясь учителю куда-то в тазовую косточку. тот лишь заботливо провел рукой по волосам, словно гладя собаку вдоль шерсти. Бинхэ и этого было достаточно: он потерся щекой об оголившуюся косточку таза, довольно промычал, придвигаясь ближе и переплетая собственные ноги вокруг чужой лодыжки.       пусть учитель ничего и не сказал в ответ, демон и сам все прекрасно слышал.