Дрянной мальчишка

— Артём... — Я сказал, что я занят. — Он говорит, что приедет. Прикрыв на секунду глаза, Стрелецкий взгляд бросил на замолчавшего клиента, который сидел в кресле напротив. Снова посмотрел на остановившуюся в дверях сестру. Она держала в руке телефон, вопросительно глядя на Стрелецкого, — тот вздохнул. — Тём, он пьяный и требует, чтобы ты ответил. И я тебя уверяю, он приедет, если ты не возьмёшь трубку. — Скажи ему, что у меня клиент. Я перезвоню. — Счётчик там на пару бокалов, я думаю. — Уйди с глаз. Пожав плечами, Катя вернулась в приёмную, закрыв дверь в кабинет, — Стрелецкий не расслышал, что она ответила Кинастону. Поговорил с клиентом — понятия не имел, с какой скоростью Кинастон пьёт, но сам бы за это время успел выпить те пару бокалов, на которые ставила Катя. Та, когда Стрелецкий проводил клиента, молча протянула свой вновь вибрирующий телефон. — Да? — произнёс Стрелецкий, сделав пару шагов от стола к двери кабинета, и услышал в ответ пьяный возглас: — Неужели, you, asshole! — Ты за этим названиваешь уже час? — No... I... я хочу, чтобы ты приехал. — Больше ничего не хочешь? — Please, Artyom... мне плохо... правда, мне плохо. Я тебе заплачу, — Кинастон глотал слёзы. — Я тебе не проститутка. — Пожалуйста. Его шёпот тонул где-то в глубине динамика; Стрелецкий остановился, повёрнутый спиной к Кате и Матвею. Слушал, как Кинастон плачет, как срывается в нелепые просьбы сразу на двух языках, повторяя его имя, — сделал глубокий вдох и произнёс спокойно: — Хорошо, отправь адрес на мой номер. — Спасибо, — Кинастон всхлипнул. — Купи, пожалуйста, сигарет. Тонк... — Я помню, каких. И Стрелецкий завершил звонок, протянул телефон Кате. Взяв с вешалки куртку, попросил вызвать такси. Он постучал в дверь трижды, прежде чем, не дождавшись ответа, повернул металлическую ручку и вошёл внутрь. — Кинастон? Кинастон не ответил. Скинув куртку, Стрелецкий разулся. В квартире было темно и тихо, только из одной комнаты в широкий коридор падал мягкий красноватый свет; туда Стрелецкий и направился. Вошёл в гостиную. В углу была зажжена высокая лампа с изящной изогнутой ножкой, и на этот единственный источник света была накинута полупрозрачная алая ткань; Стрелецкий увидел Кинастона, который сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, с бутылкой вина в руке. Кинастон поднял голову и пьяно ухмыльнулся. — Hi. Кивнув, Стрелецкий подошёл ближе, присел на низкий столик и протянул Кинастону пачку сигарет. Тот забрал её. — Спасибо. Он достал из светло-бирюзовой пачки тонкую сигарету, поставив вино рядом с собой, начал шарить по карманам штанов — кроме которых на нём ничего не было — и Стрелецкий протянул ему дешёвую чёрную зажигалку. Подняв на него взгляд, Кинастон свёл брови — так жалобно и так благодарно, что Стрелецкому захотелось отвернуться. Вместо этого он наклонился ниже, так близко к лицу Кинастона, что почувствовал запах его парфюма и алкоголя, увидел полупрозрачные, высохшие следы слёз на щеках — наклонился, чтобы взять в руки бутылку и сделать короткий глоток. Поставил бутылку на столик. — Ну? — Что? — Я приехал. Я тебя слушаю. Затянувшись, Кинастон усмехнулся. — Ты вызвал психолога. Тебе плохо? Рассказывай. — Мне нравятся эти игры в психолога и пациента. — Кинастон вздохнул и стряхнул пепел прямо на светлый ковёр. Устремил взгляд Стрелецкому в глаза — удивительно ясный для оставшихся на дне бутылки пары глотков. — Мужчина, который мне симпатичен, не отвечает мне взаимностью. — У тебя есть какие-то мысли, почему? — Он думает, что я для него слишком молод. Или, скорее, он слишком стар. Кинастон тихо рассмеялся собственной шутке, вдохнул дым и выдохнул его в сторону Стрелецкого. — Сколько ему лет? — А то ты не знаешь. — Сколько ему лет? — Тридцать пять. — А тебе? — Вд... двадцать. — И какая между вами разница в возрасте? Нахмурившись и помолчав пару секунд, проводя элементарные расчёты, которые, видимо, доставили пьяному разуму некоторые затруднения, Кинастон ответил: — Пятнадцать лет. — Ты не считаешь, что это много? Кинастон покачал головой. — Сколько лет было твоему предыдущему партнёру? — Откуда ты знаешь? Может, я девственник. В ответ на это даже Стрелецкий не сумел сохранить непроницаемое выражение лица и вскинул уголок рта, приподняв брови. Кинастон провёл ладонью по лицу. — Сорок один. То есть, когда мне было семнадцать... не важно. Кинастон протянул руку к бутылке вина и осушил её одним глотком. Попросил Стрелецкого принести из холодильника ещё, но тот покачал головой и был послан — по-английски, но не так уж и элегантно. — Расскажи мне про твой первый сексуальный опыт. — Oh, here we go, — Кинастон коротко и беззвучно рассмеялся. — Я не помню, в какой позе... — Меня это не интересует. — А что тебя интересует? Я довольно быстро кон... — Это меня тоже не интересует. — С тобой кончу медленнее, обещаю. — Сколько лет тебе было? Сигарета совсем истлела, и Кинастон достал из пачки новую, окурок опустив в бутылку. Зажёг набитую ядом бумажку и затянулся. — Почти пятнадцать. — Почти пятнадцать — это четырнадцать? — Почти пятнадцать — это четырнадцать, — ехидным эхом отозвался Кинастон. — Кто это был? — My drama teacher. Сколько ему было лет, я не знаю. — Он склонял тебя к сексу? Кинастон фыркнул. — Нет. — Ты склонял его? Пожав плечами, Кинастон снова стряхнул пепел на ковёр. — Ты получал хорошие оценки? — Не из-за этого! Я был лучшим. — Он говорил тебе это? — Мне много кто это говорит, Стрелецки. — А он? Кинастон сглотнул. — И он. — Ты можешь как-то связать то, что он говорил, с вашей интимной близостью? — Интимной близостью, блят, как красиво загнул. — Ответь на вопрос. — Ты же уже понял. — Ответь, Эдвард. Прикрыв глаза, Кинастон сделал долгую затяжку и снова попросил принести вина. Стрелецкий поднялся. Спросил, где кухня, и в полумраке квартиры добрался до холодильника. Взял с полки вино — дорогое и красное — открыл его и вернулся в гостиную. Поблагодарив, Кинастон сделал несколько глотков, вздохнул резко и поставил бутылку на столик. Стрелецкий тоже глотнул немного. — Он не спал со мной, когда я был недостаточно хорош. — Секс был похвалой? — Скорее, его отсутствие — наказанием. Он не любил, когда я разочаровывал его. — Поэтому ты лучший. Кинастон спрятал лицо, уткнувшись им в колени, руками их обхватив, и плечи его затряслись. Стрелецкий замер. Кинастон плакал, уронив сигарету, — на ковре остался след, и Стрелецкий поднял сигарету, бросив её в пустую бутылку. Опустился на пол. Он дотронулся до предплечья Кинастона, осторожно проведя по нему ладонью, и Кинастон вздрогнул, голову поднял. Он подвинулся ближе к Стрелецкому, и тот позволил ему вжаться в свою грудь, руками себя обхватить, и сам положил ладони на плечи Кинастона — пьяного плачущего мальчишки. Тот носом тёплым, мокрым провёл по его шее, коснулся её сначала густым горячим дыханием, а потом — поцелуем. — Эдвард, — Стрелецкий отклонил от него голову, но Кинастон потянулся к его шее и снова коснулся её губами. — Эдвард, не надо. — Я хочу тебя. Артём, я хочу тебя. Он сам себя перебивал поцелуями, он держал крепко, когда Стрелецкий попытался выбраться из объятий, и рукой скользнул под его футболку к штанам — в штаны. Стрелецкий вырвался наконец и отодвинулся, не вставая с пола. — Эдвард, мы с тобой не будем заниматься сексом. — Поэтому ты ноги согнул и не поднимаешься? — Чего? — У тебя встал, Стрелецки, кого ты обманываешь. И его, и себя — стараясь игнорировать это, Стрелецкий тяжело вздохнул. Кинастон руку к вину протянул. — Останься. — Нет. — Тогда давай в кино сходим. — Хорошо. А сейчас ложись спать, ладно? — Без тебя — не хочу. — Как хочешь. И Стрелецкий резко поднялся с пола, наскоро обулся, куртку схватил и бегом спустился с лестницы — надеясь, что скорость, ночная прохлада и ближайшая оживлённая дорога его хоть немного остудят.

***

Не то чтобы Стрелецкий забыл о ночном разговоре — нет, но был искренне удивлён, когда Кинастон прислал ему электронный билет в кино и добавил, что встречаются они у входа за двадцать минут до начала сеанса. За двадцать минут до начала ночного сеанса — спасибо хоть, стервец, не последний ряд. Стрелецкий пялился, пялился на этот билет — палец дрогнул над значком "удалить сообщение", и отчего-то задрожали губы. Поэтому он просто заблокировал экран. А за час до ночного сеанса сказал Матвею, что вернётся поздно. Матвей кивнул и попросил передать привет Кинастону — Стрелецкий посмотрел на него взглядом, в котором читалось "ты уволен", и закрыл дверь в приёмную. Он пришёл за пятнадцать минут до начала. — Опаздываешь. Кинастон стоял, наклонив голову вбок и спрятав руки в задние карманы узких джинсов. Прикусил губу, когда Стрелецкий приблизился на расстояние шага. Стрелецкий протянул кисть для рукопожатия, а Кинастон фыркнул и протянул свою тыльной стороной кисти вверх, будто подставляя её губам. Стрелецкий пожал его руку. Холодную руку с крупным кольцом на указательном пальце, и Кинастон дёрнул головой вбок, молча призывая Стрелецкого пойти за ним. Тот пошёл — по эскалатору позади Кинастона, мимо закрытых уже магазинов торгового центра к кинотеатру. Когда они подошли ко входу в зал, Стрелецкий достал телефон, но Кинастон жестом попросил убрать его и показал билеты сам. Стрелецкий нахмурился. — Кинастон? — произнёс Стрелецкий в тишине и полумраке, когда они вошли в зал. — Что? Твой билет недействителен. — По какой такой причине? — Я отправил его тебе, а потом решил поменять, — Кинастон повернул к сидениям. — На последний ряд. Стрелецкий застыл у крайнего сиденья, а Кинастон прошёл к своему — пятому от прохода — и приземлился на него, вытянув ноги. Зал был почти пуст: кроме них фильм пришли посмотреть ещё три человека. Хмурый Стрелецкий сел рядом с Кинастоном. Спрятал ладони между бёдер, не повернув голову, когда Кинастон наклонился к его уху, чтобы шепнуть: — Я рад, что ты пришёл, Тём. И мимолётно коснуться языком мочки его уха; Стрелецкий головой дёрнул, а Кинастон, хмыкнув, снова откинулся на спинку сидения. Стрелецкий сделал то же, но не столь расслабленно — локтем случайно коснулся локтя Кинастона и убрал руку. Наконец погас свет. Стрелецкий ожидал и убедился, что фильм этой ночью интересовал Кинастона в последнюю очередь. Первые минут пятнадцать тот, однако, спокойно смотрел на экран, а потом наклонился к Стрелецкому и спросил, занимался ли он когда-нибудь сексом в зале кинотеатра. Тот мотнул головой и сбросил руку Кинастона со своего бедра. — А хочешь? Стрелецкий снова мотнул головой. Тогда Кинастон спросил: — Хочешь, я тебе прямо сейчас отсосу? — Не хочу, — прошипел Стрелецкий и повернул голову к Кинастону. Поймал руку его, которая снова попыталась скользнуть к бедру, и сжал её в своей. В полутьме он видел глаза его; чуть наклонившись, произнёс: — Я повторю снова: ты ведёшь себя, как мальчишка. Если бы ты хотел нормальных взрослых отношений, ты бы... — А ты — взрослый и нормальный? Кинастон вырвал руку из руки Стрелецкого и снова сел, откинувшись спиной на сиденье. Окинув взглядом лицо его, на котором застыла обида, Стрелецкий поднялся — но Кинастон за руку его схватил и молча, взглядом, движением брови и губ попросил сесть обратно. Стрелецкий выдохнул и сел. Кинастон отпустил его руку и до конца сеанса больше не обратил на него внимания. Когда они вышли на улицу — в ночь, по-весеннему прохладную, полную ярких огней на фоне черноты неба и тёмных теней высоких зданий, — Стрелецкий остановился. Кинастон остановился тоже. — Ты на такси? Кинастон головой покачал, не глядя в ответ. — Пешком дойду. — Долго? Пожав плечами, Кинастон ответил: — Полчаса, give or take five minutes. — Я провожу. Кинастон всё-таки перевёл взгляд в глаза Стрелецкого, дёрнул уголком широкого рта. Спрятал руки в задние карманы джинсов и улыбнулся. — Ого. — Не ёрничай, — в ответ на довольную улыбку Кинастона произнёс Стрелецкий. — Мне не нравится, что ты собираешься гулять ночью по Москве с накрашенными глазами. Я просто хочу убедиться, что ты целым доберёшься до дома. Кинастон улыбнулся шире, наклонил голову вбок и окинул Стрелецкого взглядом. Губы облизнул. — Можешь не оправдываться. Уже открывшийся для ответа рот пришлось закрыть, когда Кинастон развернулся и неспешной походкой двинулся прочь от торгового центра. Стрелецкий, одёрнув себя, поднял взгляд от худых бёдер и догнал его. — Тебе не тесно в таких джинсах? — Когда ты слишком близко, да. — Я постараюсь не приближаться. Фыркнув, Кинастон бросил на Стрелецкого взгляд из-под длинных тёмных ресниц и скользнул рукой в карман толстовки, в котором были спрятаны руки Стрелецкого. Коснулся кисти его, а Стрелецкий схватил его руку и вытащил её из своего кармана. — Не надо, Эдвард. — Я замёрз. Взглянув на Кинастона, Стрелецкий понял, что тот не врёт: он дрожал весь, в одной тонкой чёрной рубашке, под прохладным ветром. Стрелецкий вздохнул и, сняв толстовку, протянул её Кинастону. Тот удивлённо вскинул брови. — На, замёрз же. — А ты? — скользнув быстрым взглядом по мятой чёрной футболке, спросил Кинастон. — Нормально. Держи. С улыбкой Кинастон забрал толстовку и надел её на себя, попросив Стрелецкого подержать рюкзак. Когда накинул рюкзак обратно, голову наклонил к воротнику толстовки и глубоко вдохнул — Стрелецкий предпочёл не обращать на это внимания, но Кинастон не дал ему этого сделать. Произнёс: — Я знаю твой запах наизусть. Ты пользуешься отвратительным мылом. И парфюм у тебя тоже отвратительный. Стрелецкий промолчал, а Кинастон с улыбкой окинул его взглядом и спросил: — Тебе понравился фильм? — Нет. — Мне тоже. И он усмехнулся, достал из кармана пачку сигарет. Вынув оттуда одну, зажёг её — той зажигалкой, которую отдал ему вчера ночью Стрелецкий, отвратительно дешёвой и совершенно ему не подходящей. Он вдохнул дым, выпустил его изо рта тонкой струйкой и снова взглянул на Стрелецкого. — Но мне нравится твой дезодорант, кстати. — Антиперспирант. — I don't care. — Сколько я должен тебе за билет? — А сколько я должен тебе за сеанс? — Понятно. Кокетливо вскинув брови, Кинастон снова затянулся и беззвучно рассмеялся. Стрелецкий покосился на него и вновь отвёл взгляд. Они шли; Кинастон вскочил на узкий бордюр и попросил Стрелецкого взять руку его, свободную от сигареты, в свою. Стрелецкий отказался. Тогда Кинастон положил ладонь на его плечо, и Стрелецкому пришлось замедлить шаг — подстроиться под шаг Кинастона. Стрелецкий руки спрятал в карманы. Докурив сигарету, Кинастон выбросил окурок в ближайшую урну; когда Стрелецкий урну обходил, Кинастону пришлось наклониться чуть-чуть, чтобы продолжать держать его плечо. Когда они приблизились к краю бордюра, Стрелецкий ожидал, что Кинастон отпустит его плечо — но вместо этого тот запрыгнул ему на спину. — Эдвард, слезь. — Артём, не будь занудой. Ты замёрз. — Я не замёрз. — А соски твёрдые, потому что тебя возбуждает тот факт, что я на тебе? — Не трогай мои соски! И Стрелецкий руку Кинастона, лёгшую на грудь его, убрал подальше от сосков — а Кинастон второй рукой за него держался. Его тёплое дыхание касалось кожи за ухом — Стрелецкий слышал, он чувствовал. Снова попросил Кинастона слезть. Тот, рассмеявшись, спрыгнул с его спины и уткнулся лбом в затылок. Стрелецкий отошёл от него. — Зайдёшь? — спросил Кинастон, когда они подошли к его подъезду. — Нет. — Давай найдём золотую середину: выпьем вина, но ты не будешь трахать меня. Не сегодня. — Я вообще не буду тебя трахать, Эдвард. — Не могу понять, — Кинастон улыбнулся, — гетеро ты, асексуал, девственник или просто трус. Стрелецкий бросил на него взгляд, нахмурив брови. Шагнул навстречу — близко совсем, и Кинастон не отошёл, скользя взглядом от губ его к глазам и обратно. Подойдя вплотную, Стрелецкий всё-таки заставил Кинастона сделать шаг назад и прижаться спиной к стене у двери подъезда. Стрелецкий в глаза смотрел. Он коснулся пальцами челюсти Кинастона, держа так, чтобы тот ответного взгляда не отводил. Спросил спокойно: — Чего ты хочешь? Сглотнув, дрожа, Кинастон ответил почти шёпотом: — Я хочу, чтобы ты был со мной, Артём. Я хочу просыпаться и видеть, как ты пускаешь слюни на мою подушку, чувствовать, как обнимаешь меня, как обнимал меня всю ночь. Я мёрзну ночью, но я ненавижу тёплые одеяла. Я хочу греться в твоих руках, хочу пить с тобой вино, хочу знать, что ты приходишь на мои спектакли. Я хочу знать тебя — я хочу, чтоб ты мне это позволил, и я тоже позволю, я постараюсь. Артём, я же вижу, что ты этого тоже хочешь. Ты думаешь, ты один такой крутой, думаешь, ты один всё видишь? Да я тебя читаю, Стрелецки, как бы ты ни шарахался от меня — но я тебя вижу, я тебя знаю. Я хочу поцеловать тебя. Поцелуй меня. Я тебя прошу, слышишь, я прошу! Поцелуй меня! Оцепенев, Стрелецкий смотрел в блестящие от слёз глаза и очнулся от повышенного тона, чтобы отпустить и сделать шаг назад. Глядя широко распахнутыми глазами и не имея возможности произнести ни слова в ответ. — Ты трус, Стрелецки, ты просто трус! А он отошёл уже достаточно далеко, чтобы повернуть — то ли в нужную сторону, то ли в противоположную совсем, и, дрожа то ли от холода, то ли он произнесённых в его адрес слов, уйти так быстро, как только можно, с трудом не срываясь на бег.