Сердце Лондона

В полночь Виктория оделась, зажгла свечу и осторожно прокралась на улицу, едва касаясь черными балетками пола. Луна тенью проходила по ступенькам, словно наблюдая за Викторией и ожидая дальнейших ее действий. Когда балетки наконец коснулись земли, крохотное пламя погасло под силой ветра. Виктория оставила свечу на ступеньках и долго бродила по траве в попытке вспомнить где находится тот садик, куда завели ее ножки утром. Она взяла метлу из небольшой каморки и, забравшись под ветку, где прячется проем, повторяла себе: «Так никто не сможет проникнуть в монастырь, и все будут в безопасности!». Она выстраивала гору из листьев достаточно большую, чтобы никто не смог ее заметить или даже бесшумно через нее пройти. Виктория сразу поняла, что «монастырских» листьев ей не хватит, потому рискнула перейти на сторону леса и замести немного листьев «приезжих». Как только она переступила границу, то оказалась среди огромного полотна тумана, из-за которого разглядеть удавалось лишь пару ближайших рядов деревьев. Поверьте мне, Виктория пыталась разглядеть больше, но в какой-то момент за туманом показался мягкий блеск, а за ним — темное пятно, образующее силуэт невысокого полного человека по мере приближения. Девочка бросила метлу и закричала, забегая в сад, но и там ее ждала засада: зажегся свет в комнате воспитательницы. Сразу вспомнился растерянный взгляд Фаустины, пощечина Марии и ругань в закрытой комнате, заставившие Викторию в панике вернуться к ограде. Нарушение правил строго карается, и если сестра увидит Викторию… Но и если она останется так сидеть, то ее поймает злодей, который видел куда таки девочка забежала. Ноги сами кинулись за белую стену в противоположную силуэту сторону, а глаза бросились в слезы. Тот единственный раз, когда Виктория оглянулась, за ней уже никого не было, но единый шелест листвы и собственные шаги нагоняли ужас. Виктория перестала видеть что-либо: туман лишь сгущался и сгущался, над ними ныли тучи, а еще выше над Викторией смеялся Бог. Забывшая как дышать, кричащая от рваного плача, Виктория добежала до какой-то брусчатой дороге, к которой и прильнула всем телом, словно к святой плите.

***

Гладко вымощенное улицы, большими камнями устланные дороги, беспрерывный ряд фонарей по обеим их сторонам, блестящие под светом фонарей двери домов, сделанные из красного дерева и натертые воском; величественные статуи на площадях и богатые лавки под каждым домом — все кругом отводило Викторию дальше и дальше от монастыря, который та тщетно пыталась выискать за полуночной мглой. Пути становились уже, а разум мутнел сильнее с каждой попыткой найти Бога, скрытого за серыми облаками, столь же мутными. Морозно. По-осеннему морозно и страшно. Луна, будто понимая, какой холодный город предстоит посетить, намеренно избегает полета над Лондоном; разглядеть ее на небе было еще сложнее, чем лик Бога. Виктория молилась, сидя на холодном камне у Монумента. Язык заплетался, боль в глазах выливалась в слезы и обжигала горячую кожу с новой страстью. Достучалась Виктория до Дьявола или до Господа, я, увы, вам не скажу. Но спасение, которое получила девочка, судьба заточила в одной единственной пули, которая с шумом ворвалась в пустоту. Виктория сразу же обернулась в сторону особняка, откуда раздался звук. Тогда она впервые встретила высокую тень, стоявшую тогда среди раскрашенного чугуном окна, как бабочка, запутавшаяся в паутине. Виктория суматошно поднялась с земли и хотела поскорее уйти, но стоило ей обернуться, как прямо перед ней оказался мужчина футов в семь высотой. Он рассматривал девочку, стройно возвышаясь над ней в редком величии. Его черные очки не отражали света фонарей, луна не освещала бледной кожи из-за цилиндра цвета жженого угля и длинного плаща под стать головному убору. Словно ожидая реакции на свой мрачный образ, он сложил руки за спиной и замер, как способны это сделать лишь лишенные души монументы. Виктория не знала куда податься; тело отказывалось двигаться, отказывалось дышать, заставляя девочку с не меньшим любопытством разглядывать незнакомца. Она в секунду убедила себя, что внезапное, волшебное появление перед ней этого человека сразу после произнесения молитвы — Божий знак. — Вы… плохой человек? — растерянно прошептала Виктория, не двигаясь с места, будто стараясь переиграть незнакомца в «Море волнуется». — Нет, — отстраненно ответил тот, едва раскрывая губы. — Тогда, может, вы монахиня? Вы одеты во все черное, или… Вы мой ангел? — и прежде чем получить ответ, Виктория резко подскочила на месте и указала пальцем на мужчину, прежде чем закричать. — Я знаю: Вы принцесса! — Будь я принцессой, Лондон давно бы оказался мертв. — Как же Вы не принцесса? У Вашего платья тако-о-ой длинный королевский подол, а еще… Ваши волосы! Они такие светлые и красивые, Вы точно принцесса!.. Едва ли не каждое слово Виктория сопровождала соответствующим жестом, указывая во всевозможные атрибуты одежды незнакомца и прыгая из стороны в сторону. Не столько из-за наивности, сколько из-за упертости. И сколько бы Виктория не скакала вокруг мужчины, тот не дергался, заставив Викторию после своей речи снова вернуться на прежнее место и посмотреть на чужое лицо в ожидании признания. Тогда он немного согнулся над ней, и томно заговорил: — Кто я? — начал он с интонацией, по которой Виктории показалось, будто сам незнакомец задаёт этот вопрос самому себе. Но затем последовал ответ. — Я — вся тьма, собранная из гниющих подворотен этого жалкого городка… — Приятно познакомиться! Виктория! — она протянула свою хрупкую ладошку незнакомцу, но тот лишь ненадолго опустил на нее взгляд и выпрямился. Виктория оскорбленно опустила руку. — Как некрасиво! Вы всегда такой грубый? В ответ — тишина. — Чтобы Вы знали, мистер Тьма, носить черные очки — тоже очень неуважительно! — стала возмущаться она своим тоненьким голоском. — Глаза — Ваша душа. Если Вы скрываете их перед Богом, то разрываете с ним контакт… А еще все будут думать, что Вы страшный, и не станут Вам доверять. Виктория выглядело так серьезно, уверенно и довольно после того, как дала столь важное поучение мужчине: она задержала дыхание, надула щеки, нахмурилась и задрала голову выше необходимого, но незнакомец все молчал. В какой-то момент он снова опустился к Виктории и медленно поднес спрятанные за черным рукавом пальцы к очкам, чтобы приподнять их дужки. Виктория замерла, как под взглядом Горгоны. Зрачки Тени напоминали две капли воды, неспособные собраться в кучу и оттого плавающие вместе с границами собственных радужек по белым полотнам. Они молчали, они не дышали, будто мертвы. Жесткие, даже кукольные длинные ресницы стояли под веками так строго, словно никогда не слышали о моргании. Виктория же моргала много и быстро, ослепленная двумя драгоценными камнями перед собой. Стоило ей поднять к ним ладошку, как в тот же миг новое моргание обернулось исчезновением столь тяжелых глаз, оставивших на месте их хозяина облако дыма. Виктория раз за разом оглядывалась, ожидая, что за ее плечом в любой момент снова окажется загадочная принцесса. Остановилась она только когда поняла, что совсем закружилась, и теперь голову неприятно покалывало.

***

Интересно, спят ли другие девочки? Думают ли они о том, что их соседка этой ночью встретила самого Кая, и сейчас, одной лишь удачей избегая ночных опасностей, идет по открытому городу в поиске убежища? Что скрывает за собой неумолимый туман, и настанет ли день, когда Лондон сможет забыть о тех кошмарах, что он скрывает своей пеленой? Виктория не хотела думать о чем-либо, но она быстро пришла к выводу, что туман — очень мягкий, и ей он нравится. Возможно, из него делают подушки, когда не хватает перьев, и мысли о сне лишь глубже погружали девочку в сон. Устало опустившись на землю у кирпичной стены, Виктория нащупала у себя в платье скон. Она сразу же решила искусить этой пищи Богов, которая по Божьей же воле сумела затеряться в кармане платья, но на вкус скон оказался не вкуснее желе из угрей. Жесткая овсяная булочка размером с ладошку, которую так неприятно держать во рту, а жевать сложнее, чем самый черствый из хлебов. Не так описывала сконы Фаустина, и Виктория быстро загрустила. Раздавшийся рядом с ней стук каблука, шелестящего листья, заставил поднять глаза на возникший перед Викторией знакомый образ. — В’ы! — крикнула она с набитым ртом, но быстро смутилась и стала быстрее жевать булочку, чтобы скорее проглотить ее и сказать что-то вменяемое. Но когда она это сделала, то смутилась уже от молчания мужчины. — Вы хотите… скон? Виктория протянула булочку человеку перед ней, но тот ее не взял. Виктория все равно держала ее перед собой; даже когда незнакомец подошел к стене и неестественно сел около девочки, складывая руки на земле. — Я поняла! — воскликнула Виктория, по прежнему держа скон в руках. — Вы хотите посидеть вместе со мной. Глаза засмеялись в такт сердцу, а мужчина все сидел недвижим и холоден. Он следил за Викторией так пристально, как не стал бы рассматривать ее ни один приличный член общества. А Виктория все хотела что-то сказать, все открывала и закрывала рот, оборачивалась, опускала и поднимала взгляд, смущалась, пугалась и перебирала хлеб в руках. — А как Вас зовут? — Меня? — Да, Вас! — Меня не зовут… — Это как? — глаза девочки заблестели любопытством, готовые к невероятной истории, полной печали и риска, падений и взлетов и ужасных последствий, заставивших ее незнакомца выглядеть столь далеким. — Не знаю. — Да не может быть! Виктория выпрямилась в возмущении и бросила скон на землю. Мужчина попятился. — Если ты существуешь, то тебя должны как-то звать. О тебе же наверняка кто-то говорит, и когда я вернусь в монастырь, то тоже буду говорить о тебе! А значит у тебя должно быть имя. — Обо мне говорят? — Ну конечно. Виктория вся покраснела, чувствуя себя маленькой мамой, обучающей ребенка жизни. И тот явно задумался о словах девочки, погрузившись в молчание, которое на этот раз не смущало Викторию с такой силой. Потому что она чувствовала, что говорит умные вещи, она права, и Виктория не каждый день чувствует себя правой. — Сколько бы имен мне не давали, я не могу знать о них, ведь не слушаю разговоров о себе. В том нет надобности. Я лишь наблюдаю за тем, как живет город, наблюдаю за его несчастными душами, но не слушаю их. — Что? Почему? — Нельзя полагаться на свой слух, моя маленькая беглянка. — Беглянка?.. Кто сказал тебе, что я беглянка! Я не беглянка! — Беглянка, — коротко ответил незнакомец, будто отдыхая после длинной речи. А Виктория вдохнула, будто желая выдать речь длиннее, речь убедительную и глубокую, какую выдала бы ребенку мать, но вырвался из нее лишь выдох осознания: —…Ты следил за мной… — Да. — А-а-а… — понимающе протянула она, расслабившись в новых думах. — Хорошо, тогда… у тебя красивые глаза! Я видела их, я их наблюдала, а значит я не полагаюсь на слух и говорю правду. Незнакомец промолчал.

***

Пыльно-серые туманы сменялись перламутровыми, трещали колеса карет; как и в самые непогожие дни похожие друг на друга прохожие сменялись перед глазами, оставляя уродливый след в памяти любого незнакомого с Лондоном гостя. Виктория лежала на плече вчерашнего незнакомца и тихо сопела, будто через зубы шептала какое-то послание, но мужчина не слышал его. Он не слышал проезжающих мимо карет, не слышал проходивших мимо людей, и они его тоже. Но он их видел. И он видел, как маленькая Виктория сонно потирает глазки, поднимает их на мир и словно ищет подходящую эмоцию. Она сначала изумилась, потом опешила, потом начала с любопытством оглядываться, затем загрустила и лишь спустя эти пять секунд подняла взгляд на сидящего рядом человека, чтобы выразить новую для этого дня, но совсем не новую для вас эмоцию: — Ты что куришь? — Виктория широко открыла рот в возмущении, на что незнакомец молча лишний раз затянулся сигаретой. — Ты не можешь курить, потому что… потому что… это вредно! — Было бы, будь у меня легкие… При свете дня незнакомец выглядел уже не страшно, а по-английски загадочно; он выделялся среди светлой улицы, но при нахождении в толпе мужчина был как рыба в море. Однако когда Виктория так смотрела на него, то казалось, что она узнает нового друга и в океане таких же подозрительно-привлекательных джентльменов. — Легкие? Кто это? Они могут довести меня до дома? — Никто не может. — Но мне нужно в монастырь святой Поляны! — Да, мне тоже пора в монастырь, — и он снова затянулся.