Сердце Лондона

В три часа дня в обители начинается испытание совести. Все служительницы монастыря, включая воспитанниц, обеспечивают тишину и покой на ближайший час, собираясь в залах по всему обителю перед свечой, иконой Христа и раскрытой Библией. Испытание совести — святой час, час благодарности Богу за все хорошее, что у вас есть; час размышления о том, где ты отступилась от Господа и как исправить свой грех до наступления следующего дня под божьим небом. Виктория вместе с другими воспитанницами сидела на коленях в холодном храме, сложив руки в молитве. Молилась она о благополучии монастыря, о здоровье настоятельницы, когда совсем недавно она молилась и о здоровье сестры Терезы. Бог был глух к ее просьбам. С каждой минутой Виктория наполнялась все большим отчаянием, сердце плакало от всеобщего безразличия. Виктория знала, как выглядят смерть: богатая резьба, цветочная роспись на гробе, похоронные открытки с виньетками, дамы в черных шляпках и траурных повязках. Ничего из этого после ухода сестры Терезы Виктория не видела — одни лишь свечи в руках сестер, приученных скорбеть по поводу, но и таких оставались единицы. Казалось, что еще пару часов, и Виктория будет вынуждена смириться с лихорадкой, пришедшей вместе с тревожным покалыванием кожи и пунцового цвета щеками. В чем ошиблась Виктория? В том ли, что молилась недостаточно сосредоточенно, вопреки наставлениям сестры Терезы? В том ли причина смерти сестры Терезы? Безусловно, это и был грех, пришедший в маленькую головку в роковой час испытания совести. Виктории не пришлось долго думать, чтобы решиться подняться на башню у храма и возвыситься над монастырем; говорить с Богом не с земли, а у неба, прямо под его взглядом. Ведь только так он должен слышать ее, встать еще выше Виктория просто не могла. Белый кирпич так приелся глазу, что темная лестница не казалась такой уж темной, а холод стен оказывался не ледянее взгляда матушки Епифании, которым она встречала Викторию последние дни. На вершине башни стены арками расходились в высокие рамы, вид с которых дарил то чувство свободы, в котором нуждается каждая пленница обителя, даже если того не осознает. Прямо над Викторией находилась крыша башни, заставившая прийти к весьма простому выводу: последний этаж башни — не самая высокая точка монастыря. Тогда она подошла к одной из арок, перевалилась через окно и подняла взгляд на крышу в поисках пути на нее. Виктория внезапно вскрикнула, чувствуя, что теряет равновесие и может упасть. Три, две, одна… Ноги уже подкосились, взгляд замылился, и дрожащую руку схватила чья-то чужая рука, заставив Викторию мертво застыть над пропастью. Сердце остановилось. Тяжело дыша, Виктория вернулась в башню и взглянула на своего спасителя, так любящего появляться из ниоткуда. Недолго думая, она в слезах бросилась обнимать ноги Кая, и равновесие рисковал потерять уже он. Отчего-то монастырь казался пустым и одиноким, люди совсем не замечали друг друга, а среди всех божьих слуг рядом оказался слуга дьявола. Кроме них с Терезой в мире Виктории места ни для кого и не было. — Ты же такой хороший, почему ты убил сестру? — Виктория продолжала держаться чужих ног, как спасательного круга. Она совсем не думала поднять взгляд, как если бы говорила в себя. — Я не хороший, — отрицал Кай. Он опустил взгляд очков на девочку и не сопротивлялся ее вниманию. — Не стоит подниматься так высоко, ты можешь упасть. — Ну и пусть! — Виктория еще сильнее сжала ноги Кая и немного притихла. — Я так больше не буду…

***

Далее следовала новая и не менее решающая для Виктории авантюра. Прежде, чем ее успели представить новой воспитательнице, Виктория сбежала из монастыря в поисках самого высокого здания в Лондоне. Среди вечной серой дымки, еще на башне она углядела некоторые многоэтажные здания, разбудившие в ней эту идею. И вот моя Виктория снова гуляет по огромному, страшному городу, задрав голову над собой в поисках “того самого”, того “единственного” верного места для молитвы. А в голове громом разверзается паранойя: что если даже сейчас Кай за ней следит? И Виктория все оглядывается то в страхе, то в надежде, то в гневе из-за отсутствия мрачного спутника за своим плечом. Но она все равно старалась запоминать дорогу и даже могла бы показать вам пальцем в какой стороне находится монастырь. Ровно до тех пор, пока в глазах не заблестела булочная, а в голове не раздался звонкий голос Фаустины, ранее убеждающей, что Тереза печет неправильные сконы (потому они, наверное, и не понравились Виктории); ноги же сами понеслись по покрытой брусчаткой улице к двери, а нос разглядывал многочисленные полки с любым лакомством от хлеба до медового пирога. Он бы обратился к продавцу, но тот был слишком высоко, чтобы они с Викторией просто заметили друг друга. По и без того небольшому помещению ходили дамы в высоких платьях и кофейного цвета накидках, сочетавшихся с полном деревянных узоров интерьером булочной. Для Виктории лишь это сочетание отличало булочную от кухни монастыря, где даже при готовке накрываешься черными тканями. Пахло чем-то сладким и домашним. Когда Виктория таки шагнула к прилавку, то ей в удивлении послышалось собственное имя откуда-то со стороны. Виктория стала оглядываться ревностнее предыдущего, пока не замерла при взгляде на одну из дам. Та резко отвела внимание и прикрылась белой шляпкой, торопя булочника. Тот лишь что-то проворчал, а Виктория все следила за девушкой перед ней. — Сестра?.. — почти шепотом произнесла Виктория, пытаясь обойти девушку и посмотреть ей в глаза. Та же задрала голову выше и глубоко вдохнула, прежде чем опустить глаза на ребенка. — Виктория, — алое смущение выдавало волнение в каждом слоге, но Виктория и догадаться не могла, сколько вопросов и страхов оно скрывает. Как только булочник вернулся к клиентке с каким-то количеством сконов, а та быстро запихнула их в корзину на руке, у Виктории окончательно пропали причины оставаться в булочной, тем более что девушка взяла ее за руку и сама вышла на улицу. — Виктория, почему ты в городе? Если монахиня узнает… — прежде, чем Тереза успела закончить свой укор, Виктория начала плакать. Это заставило сразу забыть обо всех недопониманиях. Тереза почувствовала неприятное давление в груди, заставившее ее нагнуться к Виктории и осторожно обнять ее, позволив слезы и себе. И они стояли посреди шумной улочки с уже знакомыми дверями из красного дерева, вымощенными брусчаткой дорогами и усталыми кабриолетами, стучавшими копытами лошадей. Тереза все вытирала пальцем перчатки щеки Виктории, а та крошечными ручками старалась сделать то же на лице Терезы. Сильнее краснели от этого они обе, но Тереза все еще не находила себе места. — Виктория, почему ты покинула обитель? Я не стану ругать тебя, правда, — она нежно улыбнулась, как бы стараясь успокоить их обеих. — Я… пошла молиться за Вас, — Виктория громко всхлипнула. Тереза снова обняла ее и принялась гладить по спине. — Как хорошо, что Вы воскресли. Тереза смутилась последних слов Виктории, та же обвила сестру ручками и уперлась ей в плечо. Тереза опустилась корзину на землю, чтобы позволить это Виктории, но ей явно стоило скорее прийти в себя и начать говорить. Иначе у них обеих будут проблемы. — Почему ты не могла помолиться в монастыре? Ты знаешь, его земли освяще… — Они не работают! Земли не работают и молитвы тоже, — Виктория разочарованно сморщилась, готовая к новому ручью слез, но Тереза быстро среагировала и принялась гладить ее щеки и цыкать. — Как же не работают? — Я уже молилась, но Вы умерли, и я много плакала, — объяснила Виктория дрожащим тихим голосом. — Не работает ничего... — Что? Но ведь если бы не твои молитвы, я бы не воскресла. Виктория, ты настоящий герой, — с восхищением произнесла Тереза и затаила дыхание. — ...Да? — Ну конечно! Виктория, я никогда не забуду твоей помощи, спасибо. — Пожалуйста! Виктория снова засверкала в заразительной детской улыбке. — Но куда же ты шла молиться? Ты же только заблудишься здесь. — Я искала место, которое было бы высоко-высоко, и там Бог услышал бы меня. Я была бы к нему на расстоянии нескольких рук, вот так! — она показательно протянула свою руку, и для удобства Виктории Тереза встала и немного отошла. — О, я вижу. Это очень умно, но теперь у меня все хорошо, и тебе не нужно ничего искать. Давай я провожу тебя до обители, и… — Нет, я буду молиться! — как птичка, затрепетала Виктория и начала прыгать на месте. Тереза шикнула. Перчатка сама потянулась к губам в недолгом размышлении, после чего поправила платье и взяла корзинку со сконами. Другая же перчатка взяла Викторию за руку и повела в неизвестном направлении. Виктория и не спрашивала, она просто следовала за Терезой и оглядывалась по сторонам. В какой стороне монастырь она уже запамятовала, но зато прекрасно помнила едкий запах имбирного печенья из булочной. Тот запах, который не покинул Викторию и сейчас, рядом с Терезой. Собор святого Павла лежала на холме, и ее купол гигантски превышал все другие здания. Серый дым, окружавший его, — так казалось Виктории — заставлял выглядеть собор таким же одиноким и покинутым, как монастырь святой Лерианы. Но шум рядом с воротами напоминал, что они с Терезой не одни. Залы внутри церкви звенели колоколами, где-то недалеко хор пел «Te Deum». Резные стены всюду были разукрашены лицами святых, колонны отливали мрамором и отражали тусклый свет свечей, словно не дающих туману просочиться через арки, подняться на балконы и снова спуститься через окна под куполовидными потолками. И Тереза опустила руку Виктории, садясь на колени перед иконой святого Павла, протирая место рядом с собой и намекая, что Виктория тоже может сесть. Она так и поступила. На фоне их общей тишины, ведомой пониманием без единого слова, слышались чьи-то шаги, высокие отдающиеся эхом голоса и шепот, которые не мешали почувствовать связь с чем-то неземным. Только сейчас Виктория почувствовала связь с чем-то неземным. Сейчас рядом с ней — доказательство существование Бога, доказательство того, что чудо воскрешения реально. Сложив ладошки друг к другу, Виктория вспоминала случай в башне, вспоминала разговор с сестрой Терезой у кельи настоятельницы. И ей показалось, что Кай как-то приложил руку к этому чудесному возвращению, а Виктория лишь накричала на него. Еще ей показалось, что в этой ситуации что-то никак не вязалось в этой истории, но сказать что именно Виктория не могла. — За кого ты молишься? — спросила ее Тереза, в молитвенной позе обернувшись на нахмурившуюся и такую сосредоточенную девочку. — За Кая. — За Кая? Я думала, что вы с ним — враги, — она мило усмехнулась. — Это не так! — Хорошо-хорошо, — Тереза печально и задумчиво отвела взгляд, собираясь с силами и формулируя свою следующую мысль. — Виктория, в первую очередь, тебе стоит помолиться за здоровье монахини. Она дала тебе крышу над головой, платье, еду, и ты должна быть благодарна ей за это. Монахиня — твоя матушка. Пожалуйста, слушайся ее во всем, даже если ты не согласна с решениями монахини. Не беги, не пропускай утренних молитв, пой и ешь по расписанию. Тогда ты останешься в безопасности и будешь счастлива... — Это… правда? Глаза Терезы расширились, и уже через пару секунд в них показался блеск, который явно не был похож на неудачное освещения или ошибку Виктории. Тереза закусила губу, отвернулась и, спрятавшись за тёмными волосами, вернулась к молитве. — Когда-нибудь ты сама станешь монахиней, Виктория. Быть монахиней — значит быть невестой Бога. Что для нас хорошо, а что плохо, записано в книгах. Но никто не научит вас отличать правду от лжи, никто не скажет однозначно, — а нужно ли? — ведь никто не хочет разбираться в сетях Апаты. Как просто обманывать себя, обманывать других, но до чего же сложно смотреть в глаза ребенка, столь неготовые к полной этих загадок жизни.