Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

x x x 4.

I don't care if it hurts I wanna have control I want a perfect body I want a perfect soul

Шанхай, 10 месяцев назад Cloud 9 (九重天酒吧), 87 этаж Grand Hyatt 262 Changning Lu Чтобы добраться до одного из самых знаковых баров Шанхая, нужно сменить три лифта. Сначала вы добираетесь до пятьдесят четвертого этажа на одном, Ибо посчитал: за это время можно спокойно пропеть себе под нос трек nan hai, попробуйте сами. Дальше вы должны выйти в вестибюль, немного по нему пройтись, дождаться другого лифта и доехать на нём уже до восемьдесят пятого этажа. Снова на выход, стараясь не представлять, сколько же метров лететь вниз, если что, и вот она, последняя коробочка, которая дотянет вас до девятого облака: восемьдесят седьмого этажа самого высокого отеля в мире. Из зала для курящих можно увидеть телебашню, а из зала для тех, кто бережет свои легкие хотя бы номинально — бесчисленные высотки мегаполиса. Безграничный океан огней Шанхая, которые утопают в тумане ближе к рассвету каждый божий день. До него где-то час. Ибо коротко кивает сонному Джереми, одному из своих самых верных людей — бугай явно скучает, подпирая собой дверь, но это его работа, куда деваться. Ибо невольно вспоминает последний из скандалов, где этот добродушный малый даже решился вставить пять копеек. У мужика явно стальные яйца. «В защиту господина Вана могу сказать, что за этот месяц на вас правда несколько раз покушались, знаете, этих фанатов называют ещё стэнами, но… всё, молчу-молчу». Да, у Сяо Чжаня были стэн-фанаты, соло-фанаты, были фанаты их, как пары, и были хейтеры. Всё как всегда. Чжаню просто не нравилась мысль, что Ибо поощрил их охрану носить с собой травматы. Потому что кроме отбитых фанатов есть и те, для кого сделать больно или чего хуже, свалив это все потом на тех же стэнов — бизнес. Тогда Ибо сказал нечто, чего не стоило говорить. И далеко не в первый раз. «Ты все ещё живешь в сахарной вате западного мира, эта мера более чем оправдана». Упс. Неприятно. В принципе, как и тот факт, что Чжань не дома, а тусуется в баре. Снова. У Ван Ибо парочка заготовок в голове, лучше сразу идти в наступление, чтобы хоть немного достать Чжаня, прежде чем капитулировать. Ибо никогда не выигрывал эти пассивно-агрессивные пикировки, молчал и выслушивал весь полупьяный сарказм, а если хватало сил — затыкал Чжаня способом, который все ещё работал безотказно. Иногда мелькала странная мысль, что Чжань специально провоцирует его на это. Делает их обоих такими, какими они быть вовсе не хотят. Ибо не мог найти ответ на банальный вопрос — зачем? С каких пор диалоги стали соревнованием, кто сделает больнее, а единственный способ это прекратить равнялся траху? Даже не сексу, нет. Именно траху. Ебле. Абсолютно животному процессу, замешанному на гневе. После него словно бы отпускало, нежность возвращалась в русло, но всего лишь на ночь и, может, часть утра. Потом снова начинался день. Работа, люди, какие-то события, и к вечеру, а чаще — к поздней ночи, когда они наконец-то встречались, всё начиналось заново. Это можно было бы даже назвать адом, наверное. Их персональный ад на двоих, который они дарят друг другу каждый день с… каких-то пор. Было бы легче знать, есть ли та точка, с которой всё началось? Ибо не уверен. Какая разница. Он просто пытается нащупать то, как всё это дерьмо исправить, но у него не так много сил для этого. Учитывая, что ему вовсе не собираются помогать. В баре нет никого, кроме Чжаня. Непривычно видеть его таким неаккуратным: волосы взъерошены, слишком много пуговиц на рубашке расстегнуты, он почесывает шею и теребит цепочку на груди пару раз. Там кулон, который дарил ему Ибо. Вопреки всем ссорам и самым страшным словам, они всегда продолжали носить подарки друг друга. Ибо не знает, что с ним было бы, если бы Чжань и вправду что-то из этого снял. Если кольца и могли меняться, то кулон… нет. Это разбило бы Ибо окончально и это теплое чувство, когда кулон все ещё на месте даже после настоящего кошмара, держит на плаву. Вот так вот нелепо всё теперь происходит. Подвеска как ориентир. Докатились. Судя по бутылке джина на крышке рояля и пустому стакану с ошметками лайма и мяты, господин Сяо сам обслуживал себя всю ночь, как и всегда, заплатив персоналу сверх меры, лишь бы остаться наедине. С небом, смогом Шанхая, джином, роялем и своей тьмой внутри черепной коробки. Ибо не замечают. Чжань наигрывает мелодию, она печальнее некуда. Может, хоть так станет понятно чуть больше, чем есть? Ибо садится за один из дальних столиков, просто наблюдая. В какой-то момент Сяо Чжань начинает петь. — When you were here before… сouldn't look you in the eye. You're just like an angel. Your skin makes me cry…* Ибо узнает эту песню. Веет очень далеким временем, когда он ещё был студентом и любил тырить у Исюаня или Сонджу их плейлисты, чтобы подпитаться «сопливой лирикой», когда накрывало. Да и невозможно было не узнать этот трек. Визитная карточка radiohead и всех страдающих от любви людей, саундтрек круглосуточных магазинчиков табака и алкоголя, спонсор бессонных ночей и метаний. Но Ван Ибо никогда не слышал такого исполнения, когда к этой музыке уже нельзя было отнестись так однозначно. Весь налёт прошлых ощущений по отношению к этой песне слетал. Зато начинали мелко дрожать пальцы и сжимало у горла. Клавиши вторили голосу, который продолжал выводить строчку за строчкой. —  You're so fuckin' special… I wish I was special. Каждое «she» в песне Сяо Чжань меняет на «he». Значит, он вдумывается в то, что поёт, как и во все вещи, что делает. Ничто и никогда не бывает «просто так» в мире Сяо Чжаня, Ибо уяснил это четко. Момент проигрыша с постоянным «He's running out…» кажется уже не песней, а выворачиванием нутра, агонией, чем-то куда большим, чем просто мелодия и голос. На это физически больно смотреть, но Ибо не может даже моргнуть. Голос затапливает всё пространство вокруг, и даже когда песня стихает, он все ещё звучит, повторяя и повторяя: «What the hell am I doing here? I don't belong here». Ван Ибо знал, что они делают друг другу больно и постоянно в этой боли варятся, но почему-то считал, что её уровень, если так можно вообще сказать, где-то одинаков и всё не так страшно. Это всего-навсего кризис, который можно пережить, всё обязательно наладится и как-то разрешится. И только сейчас он осознал, как всё хреново на самом деле. Не важно, почему и от чего, кто виноват, а кто нет. Ван Ибо хочет, чтобы Чжань перестал чувствовать себя так. Ван Ибо хочет, чтобы тот не был способен петь такие песни во всю мощь своей боли, он хочет, чтобы Чжань просто не был способен на такое, потому что в нём не должно быть столько отчаяния. И если Ибо является хоть в какой-то степени причиной этого, необходимо действовать. Он старается уйти тихо. Чжань сидит к нему больше спиной, так что вероятность, что тот его заметил действительно минимальна. На выходе Ибо просит Джереми не упоминать, что он был здесь. Ибо не знает, что когда дверь за ним едва слышно закрылась, Сяо Чжань обернулся. Больше тот не играл, а лишь молча допивал свой джин с мятно-лаймовой жижей. В девять утра, когда Чжань наконец-то вернулся домой, на столике у кровати лежала коробка с лаконичной подписью «открой меня». Чжань открыл. Распечатанная бронь билета в Нью-Йорк, записка, засушенный цветок пиона и его любимые круассаны с миндалем на поздний завтрак. «Прости, что действительно тебя не слышал. And You're really so fuckin' special for me, gege.» х х х Сейчас, Minnesota, Бемиджи Если бы ещё пару месяцев назад кто-то сказал Сяо Чжаню, что тот будет ломать голову над тем, что можно сделать с амбаром, он бы крайне вежливо удивился и уточнил, не тронулся ли вопрошающий головой. При чем тут он, прожженный Нью-Йорковец и выходец из Чунцина, к какому-то там амбару? А смотрите-ка. Чжань размышляет о том, что там можно было бы сделать. Может, что-то вроде огромной мастерской? Или огромной библиотеки? Или… что-то ещё, очень огромное? Чжань думает о чем угодно, лишь бы не сдаться и сделать то, что хочется больше всего: поцеловать Ван Ибо. Это желание всё не выходило из головы, но его воплощение в реальность испортит то хрупкое и нежное, что удалось восстановить за эти часы поездки, разговоры через опросник Деборы, и два хот-дога со сладкой горчицей. Это лишнее. Оно закончится сексом, секс же по итогу сбросит со счетов весь их труд, в голову наверняка полезут мысли, воспоминания и тупые вопросы. Нет, не надо. Не сейчас. Чжань вскидывает голову, рассматривая стеллажи, а затем тянет: — Знаешь… почему амбары в Америке красные? Вопрос риторический, опять же — дань вежливости, да и к тому же, Ван Ибо всегда умел удивлять. Но тот не знает. Он даже не знает, какой вид грунтовки глубокого проникновения стоит выбрать. Вот если бы это относилось к лубриканту — он спец. А так… Ибо выбирает черную канистру, на которой крупно написано DEEP. Чтобы наверняка. Чжань делает очередную пометку в списке: таких канистр надо закупить штук… двадцать? Поразительное отсутствие точности. Очень волнующе, они пускают этот ремонт на самотёк в самом зачатке, пользуются им, как прикрытием, и наверняка будут лажать на каждом моменте. Главное — не убиться в процессе. Господи, что они вообще делают? Ибо катит тележку дальше, они проходят мимо высоких рядов строительного маркета, которые кажутся просто бесконечными. Чжань решает продолжить: — Так вот… дело в том, что красная краска банально дешевле остальных. Была, во всяком случае. Но почему же красная краска дешевле? — В экономике обычно дешевле то, что есть в изобилии, и то, что легче произвести. Сяо Чжань усмехается. Он скучал. Именно вот по этому. Разговорам обо всём и ни о чем, восприятию мира через мозг этого человека. Странный комплимент, если высказать его вслух, но Ибо точно бы его понял и принял, самодовольно улыбнувшись. В конце концов, когда задумываешься о жизни с кем-то в долгосрочной перспективе, нужно быть уверенным в том, что когда вы уже не сможете друг друга радовать телесно, вы уж точно будете способны радовать друг друга интеллектуально и духовно, разве не так? А если ещё и чувство юмора совпадает, то вы явно сорвали джекпот. И помирать не страшно. — Она дешевле, потому что так устроена физика умирающих звезд. Ван Ибо вскидывает брови, но никак не комментирует это заявление, просто ждет продолжения, тормозя у полок с хреновой тучей монтажного клея и финишной шпаклевки. Да поможет им Харе Кришна или хоть кто-то. Чжань присаживается на корточках, продолжая вещать, рассматривает банки с клеем. Ибо садится рядом, отбирая штуки три каждого вида с нижних полок, пока Чжань вносит их названия в список. — На нашей планете больше всего железа, а оно является продуктом распада звезд. Все эти астероиды и метеориты, всё, что разбрасывается по пространству после их коллапса, из чего формируются другие планеты и прочее. Железо самый распространенный элемент во вселенной, представляешь? Когда железо входит в реакцию с кислородом, а оно обожает это делать, получается оксид железа. Он же красная охра, гематит. Так что красную охру находят в земле в изобилии и делают красную краску. Она дешевле всего и ею красят амбары. Вот так вот. — Я хочу тебя поцеловать. Можно? Чжань медленно поворачивает голову. Ибо смотрит на него, не мигая, в руках все ещё банка с клеем. Чжань продолжает думать о звездах. Он представляет, как они «умирают», смотря в эти глаза напротив. Яркой вспышкой в голове проносится воспоминание из темного коридора чужого дома, который был лучше собственного. В то далекое, жаркое лето. От Ибо пахло пивом и дождём. «М-м. Можно тебя поцеловать?» Иногда Чжань думал, что ещё тогда ему стоило сказать «нет». Вернее, даже раньше. А ещё лучше — не смотреть на платиновую копну волос парня в озере, его жилистое тело и улыбку. Не воспринимать её на свой счёт. Где бы они тогда были? Были бы они счастливее? Иногда Чжань боялся, что он бы правда сказал «нет» и отвернулся. Банка с клеем из рук Ибо падает на пол, совсем немного катится и тормозит. В конце этих рядов из стеллажей есть белая дверь с обозначением WC. Она захлопывается, отрезая лаконичный лаунж из динамиков строительного гипермаркета от этого царства белого кафеля. Ибо впечатывает Чжаня в него спиной, слизывает с его шеи гребанное Gucci, выцеловывает и покусывает кожу до розоватых следов, пока Чжань разбирается с чужими джинсами. Объективно, у них с собой нет ничего, чтобы можно было бы «оторваться по полной», но взаимной дрочки ради снятия напряжения тоже хватило бы. Ибо шепчет «я скучал» как заведенный, Чжань просит его заткнуться. Ибо целует его, жадно вмазываясь ртом, подхватывает язык своим, горячо и мокро, всё, как Чжань любит. Приходится шумно вдохнуть носом, закрыв глаза. Это хорошо, это очень хорошо. Возбуждение пульсирует по телу, руки дрожат, Чжань обнимает ими Ибо за шею, заставляя вернуться к себе, целует уже сам, посасывая нижнюю губу в тот момент, когда ладонь принимается тереть твердую плоть поверх белья Ибо. Чжань немного отстраняется, он смотрит в глаза напротив, улавливая отражение собственной похоти. Он снова целует эти губы и довольно стонет, когда рука Ибо сначала приспускает с него эти спортивные штанцы от nike, а затем скользит от поясницы к ягодице, забираясь под боксеры, сжимает и оттягивает упругую половинку. Хорошо. Чжань думает, что может быть стоит попробовать даже так, у него в поясной сумке был крем для рук, кажется. Конечно, потом может быть хреново, но может рискнуть? Ему слишком хочется почувствовать внутри член Ибо, весь, с его багровой головкой, налитым сплетением вен по плоти, ощутить, как тот будет входить в него, как гребаный поршень, и чтобы не смел останавливаться. Хочется быть отодранным в этом убогом туалете посреди ебеней Миннесоты, и именно этим человеком, чтобы ни одной мысли в голове, а потом спать, пока они наконец-то не доедут до проклятой фермы. Отличный же план. Оказывается, динамик есть и тут, только настроен он лишь на рекламный контент. В какой-то момент фраза «Акция! Шуруповерт Metabo PowerMaxx!» мужским басом слишком трезвит, и Чжань резко отталкивает Ибо. Дело, конечно же, совсем не в рекламе. Ибо отворачивается, трёт лицо, даже не пытается ничего сделать с расстегнутой ширинкой, просто проходит к узкой раковине, откручивает кран и принимается плескать холодной водой в лицо. Чжань наблюдает за ним, опираясь о стену и тяжело дыша. Всё тело ноет. Ноет от первобытной, сильнейшей и важнейшей потребности. Тело словно тупое зверье, которое не понимает, почему у него отбирают добычу, ведь пора жрать, жрать чтобы выжить. Чжань душит в себе стон и запрокидывает голову, крепко закрыв глаза. Он прикладывается затылком о стену. Видимо, это и отличает человека от зверья, да? Возможность остановиться. Даже когда крышу сносит настолько сильно. Надо собой гордиться. У них должно быть намного больше, чем эта тупая, животная тяга, на которой далеко не уедешь. У них и было, пока они не проебали всё на свете, почему-то считая, что наличие секса и есть, по итогу, самый главный критерий того, что они на самом деле в порядке. Ага. Да. Конечно. — Мы… нам пока не надо. Я хочу, но не так. Не снова так. Ибо кивает, смотрит на себя в зеркало, упираясь руками в раковину. — Кинь мне список в вичат, гэ. Я со всем закончу. А ты иди. Ты ещё кофе хотел внизу взять. — Мы же хотели посм… — Чжань, пожалуйста. Белая дверь туалета строительного гипермаркета захлопывается снова. Уже внизу, когда Чжань берёт кофе на двоих, он понимает, что скрыть стояк в спортивных штанах куда проще, чем в джинсах, и это факт, не говоря уж об остальном. Гребаная физиология, хренова жизнь и снова, мать его, отвратительный кофе. Чжань гипнотизирует картонные стаканчики. Обычные, с лого марки зерён. Чжань запоминает название, чтобы никогда не купить.