Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

х х х 5.

Gimme gimme gimme a man after midnight Won't somebody help me chase these shadows away Gimme gimme gimme a man after midnight Take me through the darkness to the break of the day — ABBA

На кой хер они решили первым делом переклеить обои в спальне знал только китайский боженька. Шел шестой день, когда они говорили только о ремонте, Миннесоте, политике и экономике. И никакой романтики, конечно же. Только пиздец, разруха, хлам и молитвы Харе Кришне. А ведь это даже не божество, а просто название мантры. Понятное дело, что вся затея с ремонтом носила откровенно похуистический и оптимистично-терапевтический характер, но обосраться в конец не очень хотелось. Эго, понимаете. Эго. Перфекционизм умноженный на возможность пожурить друг друга за криворукость и нехватку мозгов, просто же аттракцион для души. И тела. У них было: двадцать девять рулонов обоев пастельных тонов по скидке с каким-то незатейливым узором, которые, конечно же, Ибо начал клеить неправильно, но обнаружилось это уже на половине комнаты; три итальянских смесителя, красивые такие, добротные, но, по подозрению Сяо Чжаня, они могли работать только на родине; пару мешков сухих обоев (ведь они продвинутые мальчики и идут в ногу со времнем) для холла и, возможно, основной гостиной с кухней — после замеса те оказались похожи на блевотину единорога, который до этого пережрал чего-то с бобами… После паузы, было решено оставить пестрые и старческие обои в желтый цветочек, черт с ним; штук пять дверей, которые не подходили, потому что проемы Сяо Чжань померил линейкой закройщика, обнаружив оную в каком-то углу очередной полки кладовой, он на радостях пошел заниматься «логичным и правильным в ремонте делом». Да. Снимать замеры. Линейкой. Закройщика. Кто ж знал, правда? Возможно, если бы их мысли действительно были заняты только ремонтом, лажи можно было бы и избежать. Были бы силы на то, чтобы сосредоточиться, не зависать друг на друге, высыпаться в одной постели, а не прятаться по разным комнатам, чтобы урвать у ночи пару часов сна, после долгого процесса жевания воспоминаний и размышлений. Чжань не выдерживает в конце недели, и это раздражение с нетерпением резонирует от Ибо, который только что разбил кружку. Он ещё не успел залить заварку кипятком, так что, всё могло быть и хуже. Чжань смотрит на осколки на полу, Ибо выдает нечто среднее между усталым фырканьем и коротким порыкиванием из-за досады. Присаживается, принимаясь собирать самые крупные куски. Чжань медлит с тем, чтобы помочь. Он говорит: — Почему ты поверил мне, когда я сказал, что изменил тебе? Ибо резко откидывает только что собранные осколки и смотрит на Чжаня снизу вверх. — Потому что обычно люди не проверяют так своего партнера и если уж говорят, то, видимо, так и есть. Но ты же настолько особенный, что тебе захотелось снова устроить мне тест-драйв. Ладно, извини, я не ел и всю ночь эти какие-то копошения… — Мыши. — Что? — В доме есть мыши, я видел одну. — Охрененно. — Да. Но ты мне сразу же поверил. Никакого отрицания. Просто принял, как факт. Почему? Ибо выпрямляется, упирая руки в бока. Чжань вскидывает голову. Он знает, как сильно сейчас бесит Ибо, спасибо большое. Сам себя он выбешивает не меньше, но ему нужно понять. Ибо медленно выдыхает, прочищает горло, затем пожимает плечами, сложив руки на груди. — По факту, потому что однажды я понял и принял то, что заранее простил тебя за любую хуйню, даже такую. Возможно, я ожидал этого, боялся именно этого, потому что я не уделял тебе достаточно внимания, хоть ты, в начале особенно, постоянно уверял меня, что всё отлично и заебись, хоть, по правде, Чжань-гэ, надо было тогда и устроить мне истерику. — Я не устраиваю истерик. — Точно. Ты просто топишь в ледяных водах вежливого сарказма, без единого мата разрезаешь на тонкие лоскутки и потом уходишь, чтобы красиво пить мартини с богемой Шанхая. — Ты не считаешь, что это не совсем здоровое отношение? Прощать мне даже такую «хуйню»? — А ты у нас зожник, да? Можем начать жрать друг с друга овощи и бегать по утрам. Чжань фыркает и отворачивается. Ибо предпринимает вторую попытку собрать осколки. В какой-то момент Чжань присоединяется, взяв веник и совок. Он говорит Ибо сесть за стол и не рыпаться, он сам доделает им завтрак. Вокруг гребаный бардак, с каждым днём он становится всё больше и больше. Нужно было начинать иначе. Чжань займется этим, как только поест, хватит играть в игрушки и издеваться над несчастным домом. Он заваривает им чай по новой, лепестки жасмина вперемешку с лунцзин обдаются кипятком, кружки накрываются маленькими блюдцами с Микки Маусом. Красота какая, просто оргазм эстета. Чжань начинает тихо, но всё же, говорит достаточно четко, чтобы быть услышанным: — Меня это очень задело в тот момент. Я не подумал так глубоко, и посчитал это… чем-то вроде, что ты видишь меня такой вот шлюхой? Как меня часто и видели в принципе. Особенно после той статьи, где добросовестная китайская желтуха составила карту моих сексуальных подвигов со времен университета в Сан-Франциско. Я даже пересчитал, удивительно, как я и правда не подхватил никакой заразы. М-м. «Опытный учитель Сяо и его студент». Получалось, что ты унижаешь себя ради меня, раз остаешься рядом, вопреки тому, что веришь, что я трахался с кем-то. И о каком доверии тогда речь, если я начинаю думать, что ты и правда хотел бы попробовать секс с женщиной и благородно не осуждаю, но обижаюсь, что ты не говоришь об этом… и когда ты, уверенный в том, что я хожу налево из-за скуки и одиночества, просишь меня не забывать о презервативах, потому что «хламидии не входят в мой план на жизнь, Чжань-гэ». — М-м. Ты запомнил. — Как и ты. Разве нет? Какое оскорбление тебя задело больше всего? Ван Ибо усмехается, устраивается удобнее, откидываясь затылком о стену. Чжань коротко оборачивается, затем медленно переносит кружки на столик. Он возвращается к плите, ставит сковородку, шуршит пачкой хлеба, после разрезает квадратные ломтики, обваливает их в оливковом масле и специях. Будут такие себе жареные хлебцы с яичницей и классическим беконом. Ибо вздыхает, затем все же признается: — Каждый раз, когда ты называл меня ребенком и интересовался, когда я успел вытрясти мозг на «своих дерьмовых дэнс-баттлах». А тебя? Только тот случай? — Каждый раз, когда ты называл меня богемной истеричкой, пиздецки умным мудозвоном, кошмарным снобом и идеалистической дрянью. — М-м. А я хорош, да? Чжань пожимает плечами, усмехаясь краем рта, пока переворачивает хлебцы, а затем заливает всё это яичным белком, следя, чтобы желток остался по бокам. Ибо говорит уже тише: — Самое идиотское… что всё это было просто потому что… я очень боялся. Потерять тебя. И из-за этого же и терял. Так, получается, да? Чжань ничего не отвечает. Яичница с хлебцами готова через пару минут, он распределяет всё это по тарелкам и ставит их на стол, бросая на Ибо короткий взгляд. Тот следит за ним, всё также опираясь о стену, только ногу вытянул на соседний табурет. Чжань кивает на кружки: — Попробуй чай, уже должен был завариться. Думаю, на это утро достаточно соплей, да? Давай сегодня будем просто разбирать хлам, перетащим коробки в амбар, чтобы не мешалось. Мебель и вообще всё. Начнем с гостиной и холла. Как и надо было. Ибо чуть улыбается и кивает, отлипая от стены. Он говорит, что яичница и эти хлебцы просто еда богов, верх кулинарного искусства, за что получает пинок под столом. — Ешь уже, безмозглый ребенок. — Приятного аппетита, дрянной мудозвон. Взаимное фырканье и снова улыбки. Это почти что «люблю тебя», хоть со стороны так не кажется вовсе. Ибо посещает смешанное чувство, когда он перебирает чужую жизнь через вещи, которые решили оставить. Никсоны собирались пару недель, методично отбирая необходимое для жизни в городе, оставляя позади пару десятков лет нескольких поколений. Ибо обещался все это собрать самостоятельно, упаковать и оплатить им склад на два года, пока те разберутся и поймут, что нужно, а что нет, хоть чета Никсонов и уверяла его, что им все равно на этот «хлам» — они совершенно не сентиментальны по поводу своего прошлого, а дорогое сердцу и памяти уместилось всего в пять стандартных коробок от IKEA. Ибо во второй детской сейчас, налево по коридору и до конца. Узнает старшего сына Никсонов через бесконечные подборки комиксов (где затесалась и пара порножурналов), бейсбольные перчатки, детальки от лего, награды за успеваемость и скаутские значки. Всё это добро складывается в очередной бокс с пометкой «сын Никсонов». На китайском. Чжань как-то на автомате подписал всё на родном языке, опомнился, когда было уже поздно, обещая, что потом как-нибудь перепишет. Ибо сам написал в скобках под иероглифами английский перевод зеленым маркером. Мальчика звали Джастин, это он помнит, хоть не так уж часто сталкивался с этими людьми в то самое лето. Только за завтраком, изредка за обедом и ужином. Потом и вовсе всё стерлось из памяти, как неважное, то лето запомнилось лишь через призму эйфории первой и серьезной влюбленности. Ибо усмехается своим воспоминаниям. В руках очередной комикс, он решает полистать его, прежде чем закинуть в коробку. Это номер про человека-паука и Дэдпула. Ибо не был знатоком, смотрел только фильмы и пару мультов в детстве, так что такое ему в новинку. Тут всего двадцать три страницы, Ибо пролистывает их быстро, порой похрюкивая от смеха и шепча под нос «как же тупо, но смешно». Он уже думает принести этот кладезь низкосортного юмора и экшена Чжаню, но тут слышит «старческую полифонию», которая сотрясает весь дом в ритме диско. Чжань наконец-то разобрался с древним музыкальным центром в зале, и, кажется, нашел диски. Или еще веселее — кассеты. Ибо откидывает номер комикса и поднимается с пола. Его определенно ожидает зрелище, которое нельзя пропустить. Диско — важная часть ЛГБТ-культуры и её становления, в каком-то смысле, благодаря гей-сообществу диско и зародилось. Всё началось с лофта Дэвида Мануско в Нью-Йорке, в лохматом 71 году. Период расцвета самовыражения и свободы, всецелого принятия других и публичного порицания нетерпимости. Кроме прочего: в подобных песнях очень много жизни, ритма, который быстрее человеческого сердца в два раза, конечно же — секса, совсем мало глубинного смысла, и извечный фоновый позыв любить и быть любимым. Чего, конечно же, очень сильно не хватало каждому, кто находил в себе силы признаться вслух, что он другой, и жить самую яркую версию своей жизни. Такая музыка и исполнители того времени были нехилой поддержкой. А потом к таким слоям и вечеринкам присоединился и другой ущемленный класс: латиноамериканцы и афроамериканцы. Постепенно диско набирало обороты и популярность, приходило на смену культуры хиппи, подставляло под софиты новые ценности и диктовало изысканность с танцплощадок. Европа и Азия пали под этим натиском и желанием «эволюционировать». Диско стало очередным способом быть современным. С тех самых пор столько диско-вечеров, сколько бывает в гей-клубах, не бывает больше нигде — это часть наследия, целой эпохи и истории, не иначе. Так что когда Чжань вливался в эту культуру, любимые песни матери в перепевке китайских исполнителей заиграли новыми красками в оригинале. А когда ты со студенчества любишь тусоваться в таких местах, чтобы отпустить себя и быть среди тех, кто не осудит, а только поддержит, и более того — надеешься встретить «любовь на ночь», ты не можешь не знать эти треки. И обожать их, зная каждую строчку. Сяо Чжань расплывается в довольной улыбке, когда затертая кассета, после скрежета внутри музыкального центра, выдает трек шведского квартета ABBA. Чжань подкуривает от зиппо, которую Ибо ему оставил, и глубоко вдыхает горьковатый дым под проигрыш, щелкая зажигалкой напоследок, прежде чем бросить её куда-то на диван. Он разобрался с гостиной за пару часов, теперь тут довольно много свободного места, так что нужно пользоваться. Пара затяжек, помотать головой, выдыхая дым, вручить сигарету Ибо, который явно пришел на звуки начинающейся вечеринки. Если бы не запредельная громкость динамиков, тот бы обязательно ляпнул что-нибудь про «старперские напевы». Чжань прекрасно знает, как выглядит, когда танцует, отпуская себя. Поступает он так редко, ведь танцы в его жизни никогда не приводили ни к чему хорошему. Вереница случайного секса в клубах по молодости и встреча с Ричардом; всё всегда завязано на алкоголе, чтобы забыться и в какой-то момент окончательно на всё насрать. Танцы как способ избежать реальности, стать кем-то другим, кем-то, кто живёт глубоко внутри него и умеет вилять бедрами так, как сейчас. А ведь в данный момент он трезв. Просто его всё очень и очень заебало, другого слова нет. Он хочет, чтобы всё было просто. Хочет стереть прошлое, которое неустанно продолжает терзать его и забирать крохи настоящего, которое, мать его, стоит того, чтобы его жить. Даже не верится, но это действительно так. Чжань сам всё портит, вернее, позволяет этой тьме внутри себя расти, словно плесени. Чжань хочет, чтобы человек, который сейчас откладывает сигарету на блюдце и наблюдает за ним, видел его таким не по причине того, что тот выжрал сет из шотов текилы и решает его побесить, вызывая ревность, раз уж он «дрянь», а потому что он банально счастлив рядом с ним и готов быть тем придурком, который танцует и подпевает с наигранно несчастным лицом обиженной монашки: «There's not a soul out there / No one to hear my prayer». Чжань умудряется вставить даже vogue элементы, куда уж без них, особенно когда «Movie stars / Find the end of the rainbow, with that fortune to win». Ибо улыбается, но всё никак не хочет присоединиться. Конечно, это же тебе не крамп, поппинг, локинг или вэйвинг, что там ещё так любят в хип-хопе. Диско может танцевать кто угодно, стоит лишь себя отпустить и махнуть ручкой комплексам и страху «выглядеть смешно». Диско призывает тебя «выглядеть живым». Ибо, правда, совсем не смешно, когда Чжань потирается спиной о стену, раздвигает ноги, делает это нелепое движение, сводя и разводя их снова, затем выпрямляется и кружится. В какой-то момент Ибо ощущает, что с него хватит. Он ловит Чжаня на очередном повороте, и крепко сжимает в объятиях. Чтобы быть услышанным, он проговаривает на ухо: — Я могу рассчитывать на роль «парня после полуночи»? Чжань усмехается и перемещает чужие ладони с поясницы на свою задницу, после обнимая Ибо за шею. Он наклоняется, мягко целует куда-то в мочку, одобрительно хмыкая: — Если сейчас сожмешь посильнее и потанцуешь со мной нормально, Бо-ди, то сможешь рассчитывать даже на роль парня всей моей жизни. Идёт? Ибо успевает сжать ягодицы, как и было предложено, прежде чем Чжань выпутывается из коварных объятий, чтобы дотанцевать трек. А когда следующим врубается Шер с её Believe, Миннесота рискует пасть под натиском радужных чар Сяо Чжаня, и Ибо внутренне радуется, что этого никто не видит, кроме него. Просто потому что это слишком личное и важное зрелище, вряд ли Чжань позволял себе такое даже в клубах. Ибо хочется верить. Он окончательно капитулирует и учится танцевать диско, ведь гребаное красное боа, которое Чжань нашел в одной из коробок, просто не оставляет ему выбора. Вам всё равно никто не поверит. Музыкальный центр заедает, когда Мадонна в десятый раз пропевает «Let your body move to the music»*. Они валяются на полу, Чжань бьет Ибо по груди пару раз, чтобы тот встал и выключил эту «адскую гей-машину». Ему приходится сдаться, но он успевает куснуть Чжаня куда-то в пальцы, прежде чем подняться и пройти к центру. Мадонна затыкается. Чжань опирается на локти, переводя дух. Кажется, он натанцевался на пару лет вперед. Ибо возвращается, не спрашивая садится на чужие бедра, заставляя Чжаня уложиться обратно. Они просто смотрят на друг друга, и если на губах Чжаня все ещё чуть уставшая улыбка, то Ибо выглядит серьезнее с каждой секундой. Немного пугающе. Чжань коротко обводит губы языком и вскидывает брови, хрипло шепчет: — М-м? Что? Ибо молчит слишком долго, так кажется, во всяком случае. Чжаню даже немного страшно, он не понимает, что сейчас в голове у Ибо, да и, на самом деле, никогда не понимал. Только предполагал, часто — очень ошибочно. А ведь ему советовали никогда не думать за него. Ибо плавно берёт в захват его кисти, удерживая по обе стороны от головы, нависая над ним. Всё ближе и ближе, он всё ещё смотрит в его глаза, затем опускает взгляд на губы. — Ибо… что? Мягкий, почти что невесомый поцелуй. Чжань не против и большего, ему кажется, что сейчас — лучший момент, чтобы наконец-то заняться любовью, а не животным трахом. Лубрикант где-то был, да даже если и без проникновения, можно оставить напоследок, но сейчас, на этом идиотском ковре в ромбик, можно хотя бы… Ибо шепчет его имя. Немного отстраняется, снова заглядывая в глаза. А затем ляпает: — Ты выйдешь за меня? Пауза. Чжань сам не понимает, как так получается, но в следующую минуту он заряжает Ибо между ног, спихивает его с себя и уже бежит по лестнице, чтобы хлопнуть дверью своей спальни, и отойти от неё на пару шагов, словно ожидая, что сейчас её проломит топор, как в фильме Кубрика с его хреновым «Сиянием». Чжаня можно было бы назвать истеричкой в этот момент, но лично он считает, что это было шоковой реакцией и бессознательным включением древнейшего инстинкта «бей и беги». Сердце колотится, мысли — в полнейший хаос, из-за выброса адреналина горчит во рту. Всё это можно было легко свести к шутке. Наверняка это и было шуткой, так почему же реакция настолько припизднутая. Что вообще происходит?! Сяо Чжань очень жалеет, что алкоголь они с собой не прикупили, а хренов ксанакс он с собой тоже не брал. Наивный, блять.