Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

x x x 6.

I tried and I tried, to run and hide, I even tried to run away, You just can't run from the funnel of love, It's gonna get you someday. It's such a crazy, crazy feeling, I get weak in the knees, My poor old head is a reelin', As I go deep into the funnel of love. — Wanda Jackson

Последний день ноября Ремонт — просто охренительно крутая идея, особенно когда тебе на него насрать, а раздолбать что-то хочется. Ибо в перчатках, даже в маске, отдирает плинтус со стороны кухни, пока Чжань возится с аналогичной проблемой с другой стороны совмещенной гостиной. Между ними около сорока пяти квадратных метров, пространство пыли и Лана Дель Рей из портативной колонки. Музыкальный центр отчалил жить в амбар, как и практически вся остальная мебель. Кроме вмонтированных каким-то чудом столешниц, плиты и холодильника. Лана перепевает Нэнси Синатру, восхваляя свое летнее винишко-бухлишко. Ибо бы не отказался, но в их запасе только банки безалкогольного пива. За окном последний день ноября, их грандиозный план уместить что-то серьезное с ремонтом в один месяц терпит крах, зато отношения более менее выровнялись. Они не хотят убить друг друга, спят с недавних пор в одной постели, все ещё не занимались сексом, зато целуются пару раз в день, улыбаясь друг другу в губы. Только вот порой молчание натягивается струной, никто не решается за неё дёрнуть и они предпочитают разойтись в разные углы. Даже если одной комнаты. А всё потому что Ибо иногда неуместно шутит про брак. Дело вообще не в самой идее, которая кажется ему хорошей, а в реакции Чжаня на неё. Ибо пытается нащупать, понять, почему это так бьет по нему, и с любопытством невежественного ребёнка продолжает тыкать в этого «жука». Женитьба могла стать просто локальной шуткой, но Чжань относится к этому вопросу так серьезно, что даже становится не по себе. В общем-то, в браке правда были плюсы: официальное заявление их, как пары; статус, хрен бы с ним, что они однополая пара зарегистрированная в США, юридически брак есть брак, и он священен и уважаем, особенно в сознании Китая; пресечение большинства слухов и безусловное, тотальное, показательное, демонстративное (и ещё десяток приятных слуху Ван Ибо эпитетов) принадлежание друг другу. Это ли не залечило бы все раны, которые они успели друг другу нанести этой дебильной темой с изменами и страхом? Наивно, но Ибо правда думал, что это может сработать. Носить кольца, взять двойную фамилию, разделить иммущество, дать Чжаню право на долю в компании, иметь возможность отключить его аппарат жизнеобеспечения, когда в девяносто семь лет тот решит, что жизнь его окончательно задолбала, а сам Ибо, в свои девяносто один, ещё будет гарцевать на коне в каких-нибудь прериях… ладно, это всё пыль и отголоски клея, Ибо просто надышался. Но сама суть ему нравилась. Почему вдруг так серьезно, а? Why so serious, Zhan-ge? Этот вопрос крутится в голове Ибо голосом Хита Леджера, феноменально вложившегося в роль Джокера. Они пересматривали Бэтмена этой ночью. Неплохой аналог сексу, но Ибо, всё же, был бы не против наконец-то им заняться. Чжань, кажется, ловил кайф от игр на грани, когда сам же его провоцировал, а потом говорил «спокойной ночи, диди», утыкаясь носом в шею. Очень «спокойная ночь» получалась, особенно когда думаешь, какая это степень хреновости — подумывать тихо подрочить прямо так, пока Чжань спит. Или делает вид, что спит. Тот тоже возбуждался, понятное дело, и потом торчал в душе дольше обычного (да, ещё дольше, хоть это было трудно представить), но именно после этого любил добить Ибо какой-нибудь сранью, по типу трения, покусывания по чувствительной шее, долгими поцелуями и хриплыми выдохами. Это длилось минут пять, затем он откатывался, самодовольно прищуриваясь и говорил это «добрых снов, Бо-ди». М-м, спасибо, гэ. Было решено остаться в Миннесоте до китайского Нового года, а там — как получится. Ибо тешил себя надеждой отпраздновать его в Чунцине, собрав всю семью вместе, в том числе бабушку и маму Чжаня. Это подарило бы надежду всему семейству, совершенно обоснованную, ну и это отдельный вид прекрасного: наблюдать, как бабушка Чжаня подкалывает всю чету Ван. Ибо скучает по этому. По той атмосфере семьи, которой у него никогда не было, обретенной чудом вновь. И ведь Линь Ди совсем скоро должна родить. Ещё один повод собраться всем вместе. Может, Ибо даже повторит свое предложение, только уже как положено, там, на колено встанет, кольцо купит, или даже библиотеку, Чжаню это больше понравится… Мечты завладевают Ибо настолько, завлекая своими яркими картинками радостного будущего, что реальность как-то выпадает из фокуса и он слишком резко прикладывается ломом. Плинтус трещит, какие-то щепки отлетают и заряжают ему по защитным очкам. Слава богу, те на нем были. Ибо оборачивается, чтобы глянуть, как там дела у Чжаня. Тот стоит на четвереньках, отложив оружие разлома, и ковыряется в щели ближе к дверному проему. Отличный вид на упругую, сводящую с ума, замечательную, просто охренительную, жмакательную задницу. За неё приятно подержаться, укладывать ладони, поглаживать и даже просто чувствовать, когда прижимаешься со спины. Идеально. Ибо может пялиться на неё очень долго. Дело не в определенно возбуждающих мыслях, завязанных на банальном недотрахе (Ибо реально гордится своей выдержкой), а даже в какой-то эстетике? Эти спортивные брюки, облегающие так хорошо, потому что на размер меньше, чем нужно, в этот раз от Puma, «старые и совсем не жаль», с какой-то совершенно трогательной дырочкой на бедре (Чжань, откровенно говоря, пропалил их позавчера, когда курил на терасе, наблюдая за закатом, и вещал Ибо о социально-философском взгляде Вольтера, на которого последнему было абсолютно срать, но как же Чжань красиво излагает). Даже гетеро могли бы понять Ибо сейчас, но лучше о таком не думать. Немало таких «гетеро» высказывались как раз таким образом на счет Чжаня. Однажды даже публично, при каком-то там очередном званом ужине. Один из чиновников отвесил Чжаню комплимент о его талии. Тот, на самом-то деле, в тот период упорно пытался набрать вес и торчал в тренажерном зале по утрам, вместо того, чтобы нежиться в постели с Ибо, неожиданно обретя комплексы (да ладно, они у него всегда были, просто Ибо не верил, пока не столкнулся воочию с тем, что Чжань-гэ правда дает себе всего шесть баллов из десяти, какого черта?). А тут на тебе. «Вашей тонкой талии могут позавидовать все девушки в этом зале». Помнится, Ибо не выдержал, и в достаточно вежливой форме заметил, что господин Яо, вроде как, "гетараст" до мозга костей и ему должно быть плевать на мужские, определенно мужские, талии. Чжань, конечно же, с легкой улыбкой шепнул ему, чтобы держал себя в руках и что сделка его компании зависит от этого самого господина Яо, но это не помешало ему оценить «рыцарский поступок», в котором Чжань, конечно же, к о н е ч н о ж е, не нуждался. Но в рыцари посвятил, когда Ибо встал перед ним на колени той ночью, а затем уж позволил насладиться и своей талией, и задницей, и всем, что определенно лучше любой девушки на этой планете. Простите, дамы, но увы. Какие приятные воспоминания, однако. А казалось, что таких очень мало, но стоило лишь сфокусироваться, как в памяти всплывало все больше и больше. Лана Дель Рей сменяется какой-то другой британской группой, но затем трек прерывается на входящий вызов. Чжань отфыркивается, снимая с себя маску, смотрит на apple watch и клацает по ним, принимая вызов. Из колонки доносится мелодичный баритон его адвоката. Мистер Махт, с совершенно немецкой хваткой, вёл дела Чжаня вот уже более восьми лет. Всегда предпочитал действовать с места в карьер, ценя своё и чужое время, не размениваясь на сантименты, чем Чжаню очень импонировал. Обычно. Но не в этот раз. — Доброе утро, мистер Сяо. Раз вы взяли трубку, значит, можете говорить, я приступаю. Несколько важных новостей. В связи с гибелью Ричарда Вуда, который закрыл себя в своем раритетном кадиллаке в гараже Лондонского дома и надышался угарным газом позавчера, вы стали наследником всего имущества, в том числе счетов, владеете всем полноправно в связи с вашим брачным контрактом. Необходимо наведаться в родной для Вуда штат, где вы регистрировали брак в четырнадцатом году, чтобы закончить процедуру передачи и прочая. По завещанию Ричард Вуд ничего не оставил своей матери, Шерил Вуд, можно ожидать попытки оспаривания с её стороны, но лично я считаю, что для неё лучше просто оплатить с этих сумм медикаменты и уход до конца её жизни, учитывая поставленный диагноз начальной стадии деменции, что, конечно, говорит о том, что оспорить решение может её опекун, которым числится Джеральд Голдфри, отчим Ричарда, но найти его не кажется возможным, может, и тот уже помер, черт знает, страдал алкоголизмом. Далее. Есть спорные вклады на Кубе и Шри-Ланке, полулегальный бизнес с недвижимостью в Сингапуре, предлагаю прикрыть и отдать всё его партнерам, чтобы без лишней шумихи и делёжки, вот это вам не нужно. И плантация орхидей в Мьянме. С последним вообще не знаю, что делать. Дохода она особо не приносит, сто семь человек штаба. Я сброшу вам pdf-файл со всей информацией, предстоит немного помотаться, бумажная волокита, как всегда, бюрократия полным ходом, но наследников у Ричарда больше нет, а контракт, завещание и предсмертная записка, как всегда, лаконичны и однозначны. Вам ли не знать, хоть он и был урод, но дело свое знал четко, о вашем браке так никто и не узнал, прошу заметить, даже после вашей публичности. Надо отдать ублюдку должное, да? А записка вообще шикарная. Всего три слова. «Мне всё надоело». Есть кое-что и для Ван Ибо, не знаю, стоит ли вам ему передать об этом, довольно странная штука… На протяжении всего монолога Ибо просто смотрит на Чжаня, который, к своей чести, взгляда не отводит. Мистер Гэбриел Махт продолжает рассуждать о наследстве, правах вдовца, каких-то правках и о судебных нормативах штата Невада. Для Ибо всё это кажется уже белым шумом. Он выпускает лом из пальцев, встает с пола, стягивает с себя защитную маску с очками, кидает их куда-то под ноги и выходит из дома. Свежий, немного морозный воздух, решительно расправляет легкие, заставляя глубоко вдохнуть. В ушах почему-то звенит, сердце бьется тяжело и гулко, словно кровь во всем теле густеет с каждой минутой, как и нечто, похожее на гнев внутри. Замешивается на обиде, непонимании, отголоске страха, тотальном неприятии и попытке осознать. Это не такой гнев, когда хочется что-то разломать, орать и бить. Это что-то глухое, беспощадное и всепоглощающее. Разум ещё не до конца обработал то, что Ибо услышал только что, зато тело прекрасно отреагировало, унося его прочь. Дальше и дальше, по дорожке гравия, затем за покосившийся забор, в долбанное поле промерзшей за ночь земли. Идти и идти, в итоге переходя на бег в какой-то момент. Чтобы не убить кое-кого нахрен и закопать где-то тут же. Ричард Вуд сумел поднасрать Сяо Чжаню в последний раз. Чжань надеялся, что это единственный сюрприз с того света, у него уже просто не хватает остатков ментального здоровья. Он не чувствует сожаления, горя или шока, даже тени грусти. Ричард умер для него задолго до этого. Он его, по-своему, оплакивал. А потом воевал с чудовищем, с тем же именем и лицом, за собственную жизнь. Зиппо не хочет клацать, классический щелчок всё никак не раздается, так что Чжань отбрасывает зажигалку и идёт за коробком спичек к зоне кухни. Тут остался один подвесной шкафчик, куда они запихали запас быстрозаваримой лапши, пачки с хлебом и пару упаковок риса для мультиварки. Ну и да, спички. Чжаню удается подкурить с третьего раза, пальцы коротко лижет огнем и он морщится, откидывая огарок. Скукоженная черная древесина и едва заметный остаток. Чжань наступает на него, оставляя на паркете грязный след, опирается поясницей о столешницу и затягивается, обводя гостиную с кухней долгим взглядом. Он набросал ночью макет будущего помещения, воплощение американской мечты, с этим кухонным островком, большим количеством света, отдельным обеденным столом, барной стойкой, цветовым зонированием и отделкой светлого дерева. Он даже позволил себе мечтать, как поставит вазу с пышными люпинами, будет готовить какой-нибудь хипстерский шлак, вроде гуакомоле, они будут праздновать здесь день рождения Ибо со всей сворой друзей каждое жаркое лето, отдыхать от грязи Нью-Йорка и смога Шанхая, ходить с вином в гости к Ченгам через озеро, спать в гамаке на заднем дворике, а вместо гребаной сои засеят поле вокруг всратой кукурузой и тыквами. Бог ты мой, и всё это — на трезвую голову, поразительно. Чжань готовится услышать звуки отъезжающей по гравию машины, так должно быть. Ибо заранее простил ему всякую «хуйню», но очевидно, что такая хуйня — это слишком. Всему есть предел. А когда Чжань должен был сказать это? Когда вообще можно было найти удобный случай, чтобы упомянуть — я заключил брак с Ричардом Вудом, когда мне было двадцать три, и я наивно думал, что он любовь всей моей жизни, плюс хотел подстраховаться от депортации, ведь в тот момент моя учеба пошла под откос, а однополые браки так удачно узаконили в штате Невада как раз в четырнадцатом году, представляешь, ха-ха? Синий паспорт был моей мечтой, Бо-ди, и оказывается, мечты и правда сбываются, просто не совсем так, как можно представить, упс. Чжань зажевывает щеку изнутри, чтобы себя отрезвить. Разговор с Махтом давно закончен, на почте уже куча файлов, которые надо просмотреть и разгрести, заказать билет в Рино, отправить запрос на свидание с Шерил Вуд, чтобы снова посмотреть в её белесые глаза и из жалости к ней упомянуть, что её сын — просто душка, правда, решил самоликвидироваться на сорок втором году жизни, оставив странному китайцу «с глазами подстреленной лани» всё своё богатство, нажитое дерьмовой жизнью без мук совести. Динамики надрываются, выдавая хрипловатый голос Ванды Джексон. Она падает и падает, всё ниже и ниже, погружаясь в воронку любви. — Говна, Ванда. Лично я погружаюсь в воронку говна. Чжань шепчет это себе под нос и вдавливает окурок в гладь столешницы, до темной отметины, после откидывая его на пол. Посмотрев на него, он наклоняется, чтобы поднять и отправить окурок в один из мусорных мешков ближе к холлу. Ибо врывается обратно в дом, заставляя отшатнуться, ухватившись за дверной косяк. Чжань не знает, чего ожидать, учитывая этот взгляд, который так трудно считать. Было бы легче, если бы это был просто чистейший гнев, но это что-то другое. Ибо тяжело дышит, потому что бежал. Неизвестно, как далеко он успел уйти и в какой момент повернул обратно. Что сказать, Чжань не знает тоже. Он никогда не думал, что эта тема вообще всплывет, хотел разобраться со временем, по-тихому, но процесс развода означал неизбежную встречу, а кому оно надо? Объявлять об этом не было выгодным самому Ричарду, жениться ещё раз вряд ли бы кто-то из них собрался (какая ирония), а так это просто бумажки, строчки в документах, которые гарантировали Чжаню спокойствие за свой паспорт и жизнь, ведь никто не стал бы копать под Ричарда Вуда, если ему дороги его яйца. Чжань практически не вспоминал об этом. Иногда даже ошибался, если надо было указать в каких-то бумагах эту немаловажную деталь. Ибо хрипит, прочистив горло: — Детей у тебя нет, хотя бы? Может, какой-нибудь усыновленный филиппинец с синдромом Аспергера? Чжань вскидывает бровь. Он мог ожидать многого, но не этого. — Почему не маленькая вьетнамка-альбинос? — Не паясничай. Чего я еще не знаю? — Ну, ты уже уяснил, что я полон дерьма, я думаю, так что… какая разница? Выход там. Ибо делает шаг. Ещё и ещё. Чжаню некуда отступать, но он и не боится. Просто устраивается у стены с комфортом. Ему больно, ему очень больно, и сейчас станет ещё больнее, он знает. К этому никогда нельзя быть готовым, но скрывать всё это, как ему казалось, он научился первоклассно. Пусть Ибо считает его дерьмом, собственно, так и есть. Пусть наконец-то разочаруется в конец и спасается. Пусть уходит. Рано или поздно должно было случиться, да? Чжань сам во всем виноват. Пишет умные книжки с «захватывающим сюжетом», распинается о драматургии, с пеной у рта защищает светлые ценности, а сам полон беспросветного говна, лжи и грязи. Ещё и позволил себе утопить в этом дрянном коктейле человека, который умудрился его полюбить. Чжань должен был иметь мужество всё это оборвать, пока не стало слишком поздно, не так ли? Но он просто человек, чье хобби — феерически проебываться по жизни. Забавно. В начале любых отношений ты эгоистично рассчитываешь на это пресловутое «счастье». Чжань смотрит в глаза Ибо, когда тот прижимает его к стене. Любимое занятие, прижать его к любой поверхности, потому что тот знает — Чжань всегда пытается убежать. Ускользнуть через черный вход и нестись до самой Канады, только хрен когда это помогает. Только полный придурок может надеяться убежать от самого себя. Счастье. Основанное на этом волшебном чувстве, когда тебя даже не то, что любят — тебя понимают и принимают. Два совершенно разных человека встречаются, позволяя своим мирам пересечься. Но столкновение двух элементов всегда порождает конфликт. В первое время кажется, что всё не так, ведь вы находите друг в друге лишь наслаждение, делитесь сокровенным, перебирая драгоценности воспоминаний, идей и надежд, хвастаясь друг перед другом, упиваясь этой красотой. Стараетесь быть лучшей версией себя для другого. Вам очень нравится при этом то, кем вы становитесь, как себя подаете, вы верите, что это и есть ваше истинное я. «Ты делаешь меня лучше». Иллюзия перфектности во всем своем очаровании. Чжань моргает пару раз, в носу щиплет, он облизывает пересохшие губы, но не позволяет себе отвернуться. Нельзя. Это будет совсем уж оскорбительно для обоих. Наивные дебилы. Этот период, это «великое начало», воспетое «любовью» в сонетах таких же идиотов — лишь легкое трение ваших границ, порождающее теплые искры, настоящее «мясо» начинается позже. Со временем демонстрировать лишь лучшее в себе становится все труднее, ты устаешь, ты не имеешь столько актерского таланта, чтобы продолжать держаться. Демоны прут наружу. Появляется настоящая боль. Потому что миры наконец-то входят друг в друга, а это либо приведет к неизбежной гибели, либо… либо на этих руинах, после жестоких военных действий, вы вместе начнете строить что-то новое и общее. Свой собственный долбанный мир, со своими законами гравитации и термодинамики, религией, принципами и полуночным какао в период грусти. Или расходитесь, не добивая лежачих. Ибо тянет его на себя, заставляя отлепиться от стены, он делает худшее из всего, что только можно было — решительным рывком обнимает, отсекая все попытки к побегу. Линия Мажино* внутри Сяо Чжаня сдаётся. Ибо может окончательно возводить свои флаги внутри его головы, сердца, каждой клетки тела. Только он этого не делает. Просто обнимает крепче и говорит, что Чжань полудурок и кретин, которых свет ещё не видел, и он бы убил его той самой лопатой, но тот обречен на страдания и муки совместной жизни. Потому что, оказывается, Чжань уже трижды прошептал «только не уходи», отказываясь верить, что действительно проговорил это вслух, ведь казалось, что быть более жалким, чем есть, уже просто невозможно. Ан нет. Дно всегда можно пробить до днища. Правда, пора бы уже от него и оттолкнуться.