Phalaenopsis amabilis: дикий цветок.

х х х 11.

Зачем мне рай, когда есть Гуйлинь? — Китайская поговорка

Год и пять месяцев спустя

Яншо, уезд городского округа Гуйлинь Гуанси-Чжуанского автономного района Туризм портит население бедных стран. Называть Китай бедным не совсем корректно, речь идет о подавляющем слое населения, и особенном отношении к финансам в принципе. Яншо — не исключение вовсе. Вопреки красотам вокруг, со всеми этими скалами и зелеными глыбами, речушкам между, словом — идеалистическим пейзажам, словно с традиционных сказочных картин, этот городок как раз то место, где вас облапошат с легкостью. Не то чтобы в других местах Китая этого не было сплошь и рядом, если ты недалекий лаовай (при деньгах), но в Яншо такая «хрень» поджидает на каждом шагу. Необходимо проверять сдачу, уточнять цены несколько раз, не верить таксистам, стоять на своем до последнего, в общем — быть бдительным. И в отличие от какого-нибудь Марокко, тебя тут не будут считать господином, заискивать перед тобой (твоим кошельком) и пытаться притворно угодить, хитромудро выстраивая ловушку из сладких речей. Нет. Ты здесь — дурак, и кто тебе доктор, раз нет мозгов? Сяолун поправляет солнцезащитные очки, стоя в очереди за медовыми шариками с кунжутом. Перед ней компания из туристов: две девушки и один парень, типичные американцы, разве что не тучные. Белозубые улыбки, схваченная загаром кожа, любопытные глаза и легкая аура снисходительности, которую западные люди, чаще всего, распространяют неосознанно. Особенно когда улыбаются детям, когда те облепливают «белых людей» со всех сторон. Чаще всего при этом они восклицают вовсе не комплименты, а что-то из разряда не очень корректных вопросов и просьб «потюкать в лицо», «потрогать за волосы» и даже «понюхать». Сяолун ненавидит наблюдать подобные сцены. Она единственная среди людей в этой магазинчике, кто не уступает лаоваям в росте. И это в обычных кедах. Её волосы отливают медью на солнце, они вовсе не черны, кожа благородно бледная, ей повезло с чертами лица, и в целом — ее часто воспринимают больше японкой, чем китаянкой. Даже не кореянкой. Сяолун всегда находила это забавным. Продавец говорит, что за шесть слоек с яичной начинкой туристы должны заплатить двадцать юаней, хоть женщине перед ними продал восемь слоек всего за девять. Америкашка, стараясь быть вежливым, с отвратительным произношением пытается уточнить цену. Девушки немного хмурятся, затем отвлекаются, подходя к полкам с лунными пряниками. Сяолун тоже смотрит на разнообразие пестрых коробочек, скользит по ним взглядом, но она никогда не позволит себе купить такой. Только готовить самой. Лунные пряники — это важно и они только для середины осени. То, что они всегда есть в подобных лавках круглый год, просто очередная замануха для туриста. Мужчина старается торговаться, но получается из рук вон плохо. Сяолун вздыхает и стягивает с себя очки, прежде чем громко фыркнуть: — Дядечка! Я жду так долго, а вы пытаетесь тут цирк с лаоваями устроить! Я сама доплачу вам эти одиннадцать юаней, только разберитесь уже с ними быстрее, у меня гудят ноги так стоять! Для особого эффекта, Сяолун смотрит в глаза продавца и позволяет себе наигранно надуть губы. Ей сорок шесть лет. Но никто бы в жизни не дал ей больше тридцати. Она старается на этот счет, Небо свидетель, с момента появления первой, едва заметной, морщинки. — Ай-й! Такая красивая госпожа просит, как я могу иначе… Ай-й. Ну они же такие придурки, госпожа! Посмотри! На ней футболка с надписью «пися», а она считает, что это про сакуру! — Дядечка, мне все равно, хоть там написано «жопа»! Ты не даешь мне порадовать мужа этим утром! Тебе не стыдно?! — Ай-й… Туристы ничего не понимают, только улыбаются и смотрят то на Сяолун, то на продавца. Несчастные слойки им продают за семь юаней, а медовые шарики в кунжуте обходятся Сяолун аж в двадцать, но в последний момент продавец передумывает и машет рукой, успевая сказать «пять» до того, как транзакция будет подтверждена. Сяолун надевает очки обратно, выходя из магазинчика. Выбрав самый мелкий шарик из пакета, она с улыбкой закидывает его себе в рот, прежде чем усесться на велосипед, устроив свою «добычу» в рюкзачке. Ван Хань уже наверняка проснулся, нервничать ему нельзя, так что лучше поспешить. Странно, но такая жизнь вполне устраивала Сяолун, хоть раньше она сочла бы происходящее ожившим кошмаром. Да, раньше. Когда ей только перевалило за двадцать, муж оказался на десять лет старше, к тому же — бесчуственной глыбой льда, а она жалела себя изо дня в день, называя его чудовищем при каждом удобном, и не очень, случае. Сейчас она отзывается о нем так же, только в голосе намного больше тепла. Ван Хань из той породы людей, которые могут взбеситься из-за мелкой пуговицы, но даже не изменятся в лице, если обвалится фондовый рынок. В данный момент роль «пуговицы» играл френч-пресс. Ван Хань надеялся сделать себе «гадкий кофе», пока Сяолун в городе, но та помыла френч-пресс вечером, а значит — разобрала его полностью. Как сложить фильтры так, чтобы это работало, Ван Хань все не мог сообразить, что начинало медленно, но верно, выбешивать его. Вскоре послышался хлопок двери и бодрое «чудовище, я купила тебе твои шарики!» и Ван Хань не сдержал вздоха: с кофе можно попрощаться. Жена поднялась из холла на панорамную кухню и застала его на месте преступления. Ван Хань как раз решил, что пружинка должна быть поверх сеточки. Пакет с медовыми шариками был выужен из рюкзака и поставлен на стол, сам рюкзак отправился на пол. Сяолун подошла вплотную и отобрала из пальцев мужа кособокую конструкцию. — Тебе нельзя кофе. Плохо для сосудов. Или ты уже решил перестать выпендриваться и согласен на операцию? Сяолун не дожидается ответа и проходит к столешнице, чтобы собрать несчастный френч-пресс и поставить его внутрь шкафчика. Ван Хань наблюдает за этим с легкой тоской во взгляде. — Нет, я все еще против того, чтобы кто-то вскрывал мою черепушку и копался там. — Мы обсуждали это двести раз, операция вообще не так выглядит. В Гуанчжоу лучшие специалисты, но ты же баран! Так что диета, никаких стрессов и никакого кофе, своевременно пей все свои таблетки, и тогда, может быть, эта хреновина в твоей голове рассосется! Было бы неплохо, чтобы на ее месте оказалась какая-нибудь крутая извилина, и ты наконец-то осознал, что бываешь такой скотиной. На последней фразе Сяолун обнимают со спины и она кажется себе такой миниатюрной. Этому ощущению легко поддаться, и даже хочется. Но она просто достает заварку, клацает по чайнику и разворачивается в чужих объятиях, чтобы с вызовом посмотреть на мужа снизу вверх. — У тебя хватает совести держать нас обоих в постоянном напряжении. Более того, я танцую вокруг тебя с бубном, лишь бы не нервничал лишний раз, слежу за твоим давлением и катаюсь за этими медовыми шариками считай каждое утро, а ведь сладкое тоже под вопросом в твоем рационе. Ты заставляешь сына тащить на себе эту махину Bencent, хоть прекрасно знаешь, что это никогда не сделает его счастливым. Может, это твой очередной хитрый план, а? Придумал себе диковинную болячку, спрятался здесь, надавил на меня, я же не тварь последняя, чтобы бросать тебя в такой ситуации. И теперь наслаждаешься покоем и красотами Яншо, как и хотел когда-то. Что там? Чтобы я остепенилась, семейное гнездышко и благородная старость? Мне сорок шесть, это ты ближе к предкам. Снова только твои эгоистичные, твои абсолютно эгоистичные… Сяолун не договаривает. Она не заметила, что последнюю минуту все тычет и тычет кулаком в грудь Ван Ханя, а делать так уж точно не надо. Как и разводить подобные мерзотные истерики. Она отводит взгляд, ребром ладони проходится под глазами и складывает руки на груди. Ладони Ван Ханя на ее бедрах, сама она упирается в столешницу и некрасиво шмыгает носом. В лучах солнца, которые пробиваются сначала через листву, а затем проходят через призму панорамных окон, танцует пыль. Голос Ван Ханя низкий, обволакивающий, он наклоняется к ее уху, и Сяолун прикрывает глаза, потому что это слишком. Всегда было слишком. — Если бы я знал, что какая-нибудь диковинная болячка заставит тебя вернуться ко мне и остаться, я бы давно нашел способ заболеть, юэбин*. Сяолун тихо фыркает и все же смотрит, хоть глаза уже наверняка красные. Пусть видит. В её привычках никогда не было тяги к сокрытию чувств и дипломатичности в общении. С Ван Ханем так и нельзя, он это не переваривает. Наверное причина в том, что в бизнесе ему как раз приходится быть таким. Так что в семье, какой бы она ни была, стерпеть подобное он уже не мог. Всегда требовал прямоты и честности. Но как же это сложно на самом деле. Чайник понемногу начинает выдавать струю пара, вода шумит внутри, и вскоре раздается щелчок. Прежде чем выпутаться, наконец, из объятий, Сяолун получает поцелуй у виска и снова шмыгает носом. Она заваривает им Шу Пуэр Дао, пятилетняя выдержка листьев гарантирует густой аромат лесного ореха и коры, а проливать такой чай можно хоть сотню раз. И бодрит он куда лучше любого всратого кофе. New York, 66 perry street, West Village Чжань назвал ночью не тот адрес, когда они наконец-то затолкнули себя в такси. Чисто на автомате, руководствуясь алкоголем и думая только о том, чтобы Ибо держал себя в руках, пока они не доедут до дома. К его чести, Ибо справился. Только всю дорогу покусывал и целовал Чжаня в шею, теперь там нет живого места. Чжань рассматривает отметины в зеркале у зоны кухни в своей старой квартире. Он оставил этот деревянный столб, который визуально разделял зоны, повесил на него антикварное зеркало (они откопали его с Ибо на блошином рынке, когда Чжань еще вел курсы в университете) и фоторамки. Вот Чжань с бабушкой за день до отъезда из Чунцина, вот он и с бабушкой, и с мамой в его первый приезд из Америки обратно домой, вот чета Ченгов. Вот они с Ибо. Чжань потирает подбородок, рассматривая квадратик полароида под стеклом. Ибо смотрит на него так, словно… да сложно описать. Они оба светятся изнутри на этом снимке, а от той нежности, с которой Чжань смотрит на него в ответ, даже немного неловко. Окружающим уж точно, наверное. Это был первый год их совместной жизни в Нью-Йорке, вечеринка в честь дня рождения Алистера. Со стороны спальни раздается характерное кряхтение, затем стон мученика, пауза. Чжань оборачивается, чуть прищурившись. Ария утра продолжается: Ван Ибо выдает досадное рычание, слышится копошение в постели, затем душераздирающий вздох. Чжань поджимает губы, затем и вовсе зажевывает нижнюю, и все же «плывет» в сторону спальни, чтобы встать в дверном проеме, опираясь о косяк. Муки похмелья. Они обещали себе и друг другу не пить, продержались гордые два месяца, а затем им предложили бутылочку «особенного» вина в ресторане, где они ужинали вчера. Особенность заключалась в том, что это вино выдерживалось на дне океана в амфорах, у далеких берегов Греции. Они не могли не купиться на такое fancy* предложение, да и, черт, они продержались два месяца без всяких «аперитивов», «пивка под фильм», и «коктейлей на встречах». Ибо даже байцзю с партнерами не пил, не говоря о виски с «западниками». Это могло обидеть, но их спор на двадцать юаней был дороже такой мелочи. Но так как они выпили оба и вместе, то и двадцатку платить не нужно. Ван Ибо трет лицо и поднимает на Чжаня несчастный взгляд. Тот цокает языком, оценивая картину: взъерошенные волосы, припухшие ото сна губы, как и в целом все лицо, затуманенный взгляд, и да… россыпь собственных отметин по чужому телу. Если у Чжаня больше всего пострадала шея, то актом мести за нее стала грудь Ибо. Чжань даже зажевывает щеку изнутри, понимая, что вокруг правого соска Ибо теперь… фигурные засосы? Типа того? Он просто ставил их по кругу? Как такой себе «хоровод синяков»? Замечательно. Им же не по четырнадцать, что это было вообще вчера. — Я приготовлю нам кофе. — Хочу исцеляющий поцелуй. — Тогда сначала душ. И жвачка. Зубной пасты тут нет, но в кармане старой ветровки я нашел орбит. — Ты брезгуешь моим перегаром? Не пойдешь на такой шаг ради меня? Чжань закатывает глаза. На нем растянутая футболка, длиной до середины бедер, на ней лого бургер кинга, и отсутствие белья. В этой квартире осталась мебель, жалкий запас кофе, который он был рад обнаружить, а из одежды — только футболки и майки в кладовой, которые надо бы пустить на тряпки, зимние пальто и обувь. Единственные шорты было решено пожертвовать «своей лучшей половине». Надо бы провести ревизию. Свое же белье, как и боксеры Ибо, гордо висели на сушке после ручной стирки. Чжань уже как два часа был на ногах. Он отлепляется от проема и проходит к постели, чтобы упасть на неё, затем устраивается на чужих бедрах, что сразу же провоцирует довольную и «абсолютно дебильную» улыбку на губах Ибо. Тот сразу же забирается ладонями под футболку, приятно поглаживая теплую кожу бедер. Чжань качает головой и обнимает его за шею, касается губ коротко, несколько раз, вызывая неодобрительный стон, а затем приоткрывает рот, чтобы впустить Ибо. Тот вероломно крадет жвачку из его рта, а затем целует в нос. Утро начинается хорошо, даже если твое белье мокрое и будет пахнуть брусковым мылом за три цента, а от пыли постоянно хочется чихать. Какая разница? Ибо не выпускает его в булочную в джинсах на голое тело. У них два варианта: либо кто-то из них рискнет пойти за выпечкой через дорогу, либо они умрут от голода, дожидаясь, когда боксеры высохнут. Чжань откровенно смеется над припадком Ибо, но у того железный аргумент: разве он усидит спокойно, если Чжань будет вон там, среди чужих людей, и всего-то в джинсах? А вдруг они сползут? А вдруг Чжань решит наклониться? Посмеиваться над таким куда лучше, чем раздражаться, и Чжань научился этому искусству. И смеется снова, когда Ибо искренне оскорбляется на словах, что тогда идти за едой стоит ему, ведь Чжаня вообще не трогает, даже если Ибо просто пойдет в Старбакс голым. — Меня же разорвут. Как парфюмера у Зюскинда! Тебе не тревожно?! Чжань снова закатывает глаза, кусает Ибо в плечо, лишь бы уже заткнулся, и пьет свой кофе из пузатой кружки. Прямо в постели. Вопиющий риск. Очень не хватает круассанов или чего-то вроде. Да хоть слоек. Чжань ноет об этом, смотря на Ибо самым жалостливым взглядом. — В конце концов, есть доставка… и это будет странным заказом, но… — Еще лучше. Нет, я схожу. Только сначала… туалетная бумага тут-то хоть есть? Чжань снова смеется и кивает. Чего-чего, а этого добра в кладовой было много и он первым делом отнес пару рулонов в ванную. Она совмещена с туалетом, что когда-то было проблематичным в личной жизни, но сейчас уже не играло никакой особой роли. В долгосрочных отношениях всегда есть тот момент, когда… «романтика» приобретает суровые оттенки реальности, как-то так. Ибо выпутывается из одеяла, целует Чжаня в волосы напоследок, и, светя своим голым задом, шествует в сторону ванной комнаты. Чжань провожает эту задницу взглядом, ставит кружку на тумбу и после растягивается по постели в позе звезды. Может быть, он даже уснул бы заново, но смартфон Ибо режуще вибрирует на другой тумбочке. Чжань мог бы и проигнорировать его, но хотелось узнать, который час, а собственный айфон был забыт на кухне. Он стягивает смартфон с тумбы. У Ибо не стоит блокировка по face id, как и в принципе хоть какая-то блокировка. И этот человек любит называть себя гением. Некая Мадлен пишет, что кольцо готово и его можно забрать, либо они оформят безопасную доставку. А затем секретарь Ибо, Мэй Ли, присылает вдогонку: билеты оформлены, [вложения]. Чжань открывает последнее. Бронь на рейсы Нью-Йорк — Пекин и Пекин — Гуйлинь, через две недели. Классический Ибо. Сначала все спланировать и сделать, и только после этого «мягко поставить перед фактом», заранее будучи убежденным, что на его затею согласятся. Раньше Чжань еще чувствовал тень обиды в такие моменты, ведь его просто вычленяли из формулы, хотелось заявить твердое «нет» чисто из принципа, ибо — какого хрена? Его не спросили, с ним не обсудили, за него решили. Он вообще взрослый человек, вроде как, нет? Не говоря о банальном уважении. Затем пришло понимание: Ибо настолько сильно боится отказа, особенно когда для него это очень важно, что старается подстраховаться всеми возможными способами. Потом, конечно, это и часть манипуляции. «Но ведь я уже все сделал/заказал/продумал/купил, посмотри! Что — зря?» Но сейчас речь шла о затее куда масштабнее, чем даже ферма в Миннесоте. Чжань откладывает чужой айфон и встает с постели, немного разминает шею, шлепает босыми ногами сначала по ковру спальни, затем по паркету коридора, доходит до двери ванной и стучит трижды. Из-за нее глухо доносится: — А? Что? — И когда ты планировал сказать мне, что мы летим к твоим родителям, видимо, радовать их тем фактом, что я согласился на брак с тобой, ведь Мадлен пишет, что кольцо уже готово, а твой секретарь прислала бронь билетов? — М-м. Ну точно не тогда, когда я сижу на толчке, Чжань-гэ. Чжань фыркает, обнимая себя одной рукой и опирается о стену боком. — Мне кажется, это самое подходящее время для разговора. Говорят, что хорошие идеи приходят в голову на унитазе, и вообще мозги лучше работают, знаешь. Я так на это надеюсь сейчас. Вот и проверим. — Это ученые из Калифорнийского университета утверждают? — Почему ты так хочешь, чтобы все было… так максимально традиционно, что ли? Мы можем просто расписаться, а потом закатить вечеринку для близких. Незачем травмировать твоего отца сейчас, ему нельзя нервничать. Я знаю, что ты зол на него за очень многое, но ты так же очень его любишь и уважаешь. Не стоит… ехать специально, говорить в лоб, еще и со мной. Он же меня презирает, окей? У него давление только от моего вида поднимется, а это опасно. — Прекрати. Старик отлично справляется со своим состоянием уже не первый год, сидит на таблетках в своем раю и вообще. Почему старик должен нервничать и убиваться, когда его сын просто собирается узаконить свои отношения? И там мама. У меня… много вопросов. И я хотел бы, знаешь, понять всё, особенно учитывая, что сам собрался строить семью. Ну ты понял. Ты и я. Четыре собаки. Три кошки. Патронаж над красными пандами. Усыновленные филиппинец и вьетнамка-альбинос. — Вот о последнем не надо мне говорить. Хотя бы не тогда, когда мы еще не завтракали. Чжань опирается о стену уже спиной, сложив руки на груди. Слышится звук спущенной воды. Дверь открывается, Ибо уже в футболке с лого Бэтмена и шортах, которые Чжань для него нашел и оставил тут, проснувшись задолго до него. Ибо смазано целует его в щеку, затем коротко прихватывает и губы, заглядывая в глаза. — Сначала мы поедем к моим и переживем семейную драму. Будет весело. И красиво, это же Яншо. Потом поедем к твоим в Чунцин, где залечим раны рисовыми пирогами твоей бабушки и адекватным уровнем семейной любви. Далее заглянем к Брайту, мы так и не оценили, как их чадо пускает слюни и еще не знает, что его зовут Сарават, так что даже любит родителей. Потом пошлем всех в жопу и поедем в Милан на твою неделю моды. Застрянем там на пару месяцев. А затем наконец-то определимся, где и как распишемся и что будет с вечеринкой. Согласен? Чжань склоняет голову набок, затем отводит взгляд, думая и прикидывая нечто, что известно только ему. Ибо наблюдает внимательно, даже не моргает. Затем Чжань снова смотрит на него и медленно кивает. — Только если твой отец сразу же начнет вести себя категорично и все такое, мы убираемся тут же, а не провоцируем у него припадок, понятно? — Я тебя умоляю. Напоминаю, он торчит в Яншо с мамой второй год. Добровольно. Я, конечно, не так много понимаю в их отношениях, а с мамой сталкивался, мягко говоря, не так уж часто, но… в общем, легче один раз увидеть, Чжань-гэ. — Да-да-да… иди уже за выпечкой. Круассаны, думаю, или лучше ягодные дениши, если есть. И прихвати еще что-нибудь. Морковный пирог? Кусочка четыре? И нормальный кофе. Ибо одобрительно мычит и целует под ухом, Чжань отпихивает его от себя, собираясь вернуться в спальню, чтобы забрать кружки. Ибо зависает, провожая его взглядом. Ему нравится, что хоть футболка и длинная, но сейчас немного задралась, открывая просто шикарный вид. Правда, Ибо мог залипнуть чисто на этих длинных ногах и лишь абрисе упругой задницы под белой тканью. Он все еще пялится, задница как-то застыла и это хорошо, надо ловить момент. Потом Ибо догадывается поднять глаза, чтобы наткнуться на насмешливый взгляд Чжаня. — Ты нормальный вообще, Бо-ди? Нет, я знаю ответ, молчи. Иди быстрее, там вообще-то прохладно для похода в шортах без белья, но что поделать. И не наклоняйся нигде, устроишь людям моральную травму… Ибо улыбается и показывает своему будущему мужу средний палец. Чжань изображает, что это его просто убило до глубины души и вваливается в спальню, глупо посмеиваясь. Ибо думает, что они придурки и явно друг друга стоят.