Всё же на чердаке

— Аграфена Филипповна, душа моя, где, в конце концов, запонки? — нетерпеливо спросил Симеон Андреевич. Аграфена Филипповна мечтательно вздохнула, продолжая наглаживать чугунным утюгом тюль. — Опять эти наглые, гнусные, отвратительные рожи! — с чувством воскликнул Симеон Андреевич. — Сначала спёрли мой ремень, потом — табуретки, теперь вот до запонок дело дошло. В таких условиях женишься! Аграфена Филипповна отложила тюль в сторону и принялась гладить половики. — Всё сам, всё сам, — проворчал Симеон Андреевич. Он наконец увидел запонку на полу и с трудом нагнулся, чтобы её поднять. Оглушительно затрещала ткань. — Ну вот, опять они! — всплеснул жирными ручками Симеон Андреевич. — Подсыпали мне что-то такое… Распушающее, вот. Аграфена Филипповна с рассеянной улыбкой поставила на гладильную доску блюдо с блинами. В это время в дверь забарабанили. — Кого там принесло? — недовольно вопросил Симеон Андреевич, прикрывая расползшийся шов на брюках газетой. — Открывай, негодяй! Открывай, сволочь! Открывай, пивная кочерыжка! Симеон Андреевич негодующе фыркнул. Аграфена Филипповна прогладила блин с одной стороны, перевернула его и продолжила гладить, аккуратно расправляя носиком утюга складки. Что-то загрохотало, и в двери возникли зубья вил. — Э-э-э! — возмутился Симеон Андреевич. Он резко распахнул дверь, и в дом влетел всклокоченный Серафим. Отломившийся черенок вил он держал в руках. — Что вы себе позволяете! — начал было Симеон Андреевич. — Нет, это что вы себе позволяете! — взвизгнул Серафим. — Как вы смеете! Он подбоченился, глянул на Симеона Андреевича сверху вниз и гневно нахмурился. — Чего? — обеспокоенно спросил Симеон Андреевич. — Вспоминаю текст проклятия, — пояснил Серафим. — Там что-то такое про зловонную портянку и пузырьки болотного газа, не напомните? — Нет! — рявкнул Симеон Андреевич, на всякий случай отступая за сервант. — Грушенька, душа моя! — Серафим заломил было руки, заметил, что до сих пор держит черенок, и отшвырнул его, угодив Симеону Андреевичу по макушке. — Грушенька, свет моих очей! Грушенька, алмаз души моей! Грушенька!.. Симеон Андреевич гневно засопел и принялся закатывать рукава. Аграфена Филипповна догладила последний блин и принялась за блюдо. — Грушенька, я был слеп! Я был глупцом, Грушенька! — продолжал Серафим. — Могу ли я надеяться… Он бухнулся на колени и вскинул на Аграфену Филипповну умоляющий взгляд. — Но-но! — прикрикнул Симеон Андреевич, грозно опершись о гладильную доску. Аграфена Филипповна уверенно поставила утюг на его пухлую ладошку. — Да Аграфена же Филипповна! — возмутился Симеон Андреевич, выдёргивая руку. — Обжёгся, изверг? — поинтересовался Серафим. — Утюг холодный, — огорчил его Симеон Андреевич. — Жаль, — вздохнул Серафим. — Грушенька, я пришёл, чтобы предложить вам руку и сердце. — И полчердака в придачу, — добавил из-за его спины Костик. — А также кучу артефактов, дракона, пару чудовищ, змею, жаб, мышей и восхитительно талантливого, тактичного, воспитанного и так далее меня. Соглашайтесь, Аграфена Филипповна. — Уйди! — громким шёпотом потребовал Серафим. — Сейчас всё из-за тебя сорвётся! — А вы думали, хватит того, что вы им двери продырявили? Надо же приданое вам, а то что за жених без имущества, — рассудительно сказал Костик, колупая застрявшие в двери вилы. — Кстати, удобно, одежду можно вешать. Видали, Аграфена Филипповна? Он ещё и рукастый. Надо брать. Аграфена Филипповна продолжала наглаживать утюгом опустевшую доску. — Грушенька, я любил вас всю жизнь, — пылко заговорил Серафим, — я готов бросить к вашим ногам весь мир, я хоть сейчас на вас женюсь, а этого пухлого мы прогоним, Грушенька! Не молчите, ответьте, я люблю вас! — Возмутительно! — пропыхтел Симеон Андреевич. — Я буду жаловаться! — А я!.. А я!.. — Серафим поднялся с колен и стал грозно надвигаться на Симеона Андреевича. — А что я здесь, собственно, делаю? — Отвратительно ненадёжное средство этот ваш крокодиловый сок, — проворчал Костик, хватая Серафима за локоть. — Пойдёмте, учитель, нам пора. Вилы потом заберём.