Всё же на чердаке

— Может, ты врёшь? — с надеждой спросил Серафим. — Клянусь своей бородой! — вскричал Костик и поправился, поймав на себе возмущённый взгляд: — Или вашей жизнью. Как вам будет удобнее, господин учитель. — Мне будет удобнее, если ты перестанешь паясничать, — кисло ответил Серафим и ещё раз недоверчиво посмотрел в зеркало. Аура Костика старательно растопыривала пальцы, пристраивая Костику ветвистые рога. — Колумбарий, Крематорий, можно вас на минуту? — позвал Серафим. Чудовища выпутались из-под перины и с недовольным ворчанием подошли поближе. — Ну? — спросил Колумбарий. — Вам там мою ауру видно? Колумбарий отобрал у Костика зеркало, угрожающе свёл косматые брови и удовлетворённо кивнул: — Хорошее зеркало. Крематорий тоже попытался заглянуть, но Колумбарий его отпихнул. — Что там моя аура? — нетерпеливо спросил Серафим. Колумбарий нехотя уступил ему половину зеркала и пожал плечами: — Удавку тебе на шею прилаживает. А моя? — А твоя… А ну-ка, Крематорий, подойди, — велел Серафим, и Крематорий радостно сунулся к зеркалу. — Ну? — нетерпеливо спросил Колумбарий, снова отпихивая Крематория от зеркала. — Как я и думал, — ответил Серафим. — У чудовищ нет ауры. — Ненавижу! — рявкнул Колумбарий и швырнул зеркало на пол. — Ой, ура! — воскликнул Костик. — Чему радуешься, чудовище? — угрюмо спросил Серафим, разглядывая осколки. — Ну, во-первых, это на счастье, а во-вторых, наконец-то это не я разбил, — пояснил Костик. — Зеркало бьётся к семи годам несчастья, дубина ты, — сказал Серафим. — И начнутся они, видимо, с того, что моя аура меня прикончит. — Так какое же это несчастье? — вопросил Колумбарий. — Большое, — рассудительно заметил Костик. — Сим у нас один такой. — Такой жалкий и гнусный? — уточнил Колумбарий. — Такой старый и немощный? — подхватил Крематорий. — Нет, такой несуразный, но по-своему милый, — пояснил Костик, и чудовища с Серафимом одинаково негодующе фыркнули. — А что, правда же! — Мы будем меня спасать или нет? — спросил Серафим. — Да! — воскликнул Костик. — Нет! — рявкнули чудовища. Серафим посмотрел на них с неодобрением и промаршировал к сундуку с энциклопедиями. — Ничего не выйдет, мой милый рассеянный учитель, — огорчил его Костик. — Дождь ведь уже прошёл. — Да что за напасть! — всплеснул руками Серафим. — А я говорил, не трогай артефакты! — Но зеркало же только показало правду, — возразил Костик. — Это не я наколдовал вашей ауре буйное помешательство. — Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива, — заключил Колумбарий. — Лучше бы я эту правду не знал, — сердито сказал Серафим. — Что нам теперь делать-то? — Достать эту вашу пудру, которой вы проклятия искали, — бодро ответил Костик, — посыпать вас ею, посмотреть, какой цвет получится, вычислить проклятие, а потом смешать в чаше откровений оракула из лунной воды и спросить у него, кто это проклятие наслал. Челюсть подберите, ваше величество. — Но как? — пролепетал Серафим. Костик потянулся, чтобы помочь ему закрыть удивлённо разинутый рот, но Серафим отодвинулся и уже привычным своим недовольным тоном спросил: — Как ты всё это узнал? — Так в энциклопедии написано, — пожал плечами Костик. — Вы же говорили, сначала надо изучить артефакт, а потом трогать. Так, где там ваша пудра? Оттенок розового, который приняла пудра, коснувшись Серафима, указал на проклятие отчуждённой ауры, и Костик радостно воскликнул: — Как всё логично! — Угу, мне от этого намного легче, — буркнул Серафим. — Давай уже мешать твоего оракула. — Ага, — бодро откликнулся Костик, роясь в зельях. — Вот! А, ой, не то. Погодите. Мутная вода, жуткая вода, муторная вода… А, во! Лунная. — Это лунная рвота, дубина! — воскликнул Серафим. — Ваша коллекция зельев не перестаёт меня удивлять, — с уважением сказал Костик. — Давайте рвоту тоже куда-нибудь применим. — Во-первых, зелий, а не зельев, — сварливо сказал Серафим, — а во-вторых, мешай уже оракула! — Да сейчас, сейчас, — ответил Костик. Он уронил на пол пузырёк перечных проклятий, просыпал чертячий порошок, с трудом собрал разбежавшихся по углам чертей, чуть не кокнул чашу откровений, наконец вылил в неё содержимое хрустального пузырька и с восторженным вздохом уставился на светящуюся струйку, которая устремилась к центру чаши спиралевидным потоком. — Спрашивай! — громко шепнул Серафим. — Кто на свете всех страшнее? — с готовностью спросил Колумбарий. Серафим отпихнул его от чаши, а Костик выпалил: — Оракул, кто наслал проклятие отчуждённой ауры на Сима? Мягкий лунный свет в чаше смешался, потемнел, а потом на искрящейся поверхности проступил портрет Симеона Андреевича.