That Old House - Этот старый дом

Сама темнота, казалось, мерцала, когда вспышки заклятий вспыхивали в дымном воздухе. Крики разрывали воздух, как хорошо заточенные мечи, бьющиеся в битве. Стены рушились вокруг него, и нежный голос плакал, умоляя о пощаде, и огромный столб алого огонь с ревом ожил, огромное яркое пламя света… Страх казался более привычным для его тела, чем дыхание, и он увидел, как эти страшные глаза подбежали ближе — костлявая, грязная рука протянулась в насмешливом приветствии — угрожающая, богато украшенная палка размахивала, как хлыст… Он попытался бежать, но земля хлестала у него из-под ног и не давала двигаться. И еще один крик — и это невыносимое ощущение конца — чего-то, что погасло… Сорняки хлестали его по ногам и тянули вниз — далеко вниз… и вдруг кто-то схватил его за руку, пытаясь защитить — но потом он снова посмотрел, и в глазах вспыхнуло дикое торжество, и он отдернул руку… — Бен! Бен, послушай меня! И вдруг его тело напряглось. Его веки, не желавшие отпускать его от кошмара, казалось, стали вдвое тяжелее, чем раньше. — Бен… И его глаза открылись в слабом желтом свете свечи. Он задохнулся от собственного дыхания, и слезы наконец хлынули, и он почувствовал почти облегчение в их быстром, соленом тепле. — Бен. На этот раз тихий шепот, и он поднял глаза, делая большие, судорожные вдохи и подтягивая ноги вверх, как будто ему было больно — кошмары имеют свойство оставлять последствия… Нежная рука скользнула по его лицу, и сияние переместилось на прикроватный столик. Он рыдал, уткнувшись лицом в запястья, потому что руки его были сжаты в кулаки. — Я здесь, — кровать слегка прогнулась, когда кто-то сел на ее край. — Ну, вот, Бен, все в порядке. Он приподнялся на локтях. Он не мог заставить себя полностью сесть. Гермиона протянула руки, ее глаза были покрасневшими беспокойства и усталости. Он пошевелился: через мгновение он был в ее объятиях, и он все еще всхлипывал, задыхаясь. — О, Бен, — рука Гермионы обхватила его затылок, когда он крепко прижался к ней, как будто она была единственной причиной, по которой он твердо стоял на земле. — Бен… Она пахла ванилью, коричневым сахаром и книгами, и ее волосы упали ему на плечо, когда он почувствовал, что его рыдания прекратились, сменившись внезапными судорожными спазмами дыхания. — Я убежал, — он выплюнул слова, грубые и болезненные, влажные и слабые. Она крепче прижала его к себе, а он в отчаянии закричал. — Я убежал! И слезы вернулись, жгучие, быстрые и густые, как ураган. Ее руки прижимались к нему, крепкие, теплые и настоящие, но он все еще чувствовал себя так, словно его швыряло в огромное бурное море соли и сожаления. Он крепко зажмурился, вспоминая звук своих шагов, шлепающих по тропинке и поворачивающихся на камнях. Вспоминая безумный, животный путь, которым он бежал, как будто его единственный дом не горел и не рушился позади него. Ритм его собственного дыхания и глухие шаги были единственными звуками в его ушах — и не крики его матери — его матери… — Я должен был умереть вместе с ними! Отблеск света — крики боли… Он почувствовал головокружение, отрешенность, полубессознательность, когда вцепился в мягкую ночную рубашку Гермионы, вцепившись зубами в язык, пока не почувствовал вкус крови — крови, странно металлической, странно соленой… — Я ушел от мамы… Я ушел от Адриана… От дедушки… Он почувствовал, что обмякает, его рот едва выговаривал слова под потоком слез, струящихся по нему. Мама, ее бледное лицо и маленькая бледная улыбка, ее потрескавшиеся грубые руки — тень того, чем она была, розовая, живая и гибкая… ее влажный кашель, долгий, влажный кашель, который сменил ее тихий смех… Дедушка, его тайная улыбка, морщины тайн, теней и мудрости… Оба воспоминания поблекли, как старые фотографии, раздираемые страхом и чувством вины. Реальность — лицо Гермионы, нежное, тускло освещенное, моложе, чем у дедушки, моложе, чем у мамы — глаза мягкие, теплые и добрые… волосы вьющиеся, каштановые и дикие — в отличие от маминых, мягких, седеющих и желтых. Блекнущие воспоминания Бена — это все, что было у Адриана на самом деле… он не знал маму до болезни, и дедушка был сгорбленным, неуверенным стариком тайных полуночных собраний, проводимых снаружи в угасающем лунном свете — и для Адриана папа был строгим, здравомыслящим человеком, который порхал туда-сюда из дома, исчезая на месяцы, но всегда возвращаясь, чтобы убедиться, что с семьей все в порядке. Потому что Бен был не прочь изменить картинки, которые видел Адриан. Он спрятал лицо в ночной рубашке Гермионы, ища темное тепло, которое принесли закрытые глаза и ее крепкие объятия. Она слегка покачивала его взад-вперед, уткнувшись подбородком в его волосы. — Я разбудил тебя, — хрипло пробормотал он, но она издала какой-то тихий звук. — Ничего страшного. Он открыл глаза и впервые огляделся по сторонам. Скомканные простыни, неуместные подушки, свеча на ночном столике. — Насколько поздно? — Сейчас около часа ночи. Он потер глаза кулаком. Внезапно он почувствовал страшную, страшную усталость — чувство вины было тупой болью, которая иногда набирала силу, а иногда пряталась. Он посмотрел на нее, и она увидела его лицо, и помогла ему снова лечь. — Гермиона, — прошептал он, и это слово едва сорвалось с его губ. — Я убежал. Она все еще сидела на краю кровати, положив руку ему на плечо и не сводя с него глаз. Она наклонилась и поцеловала его в лоб, твердо, знакомо и нежно. Так же, как и всегда, как будто знание этого ни на йоту не изменило ее чувств. Именно из-за этого Бен переплел свои пальцы с ее и прошептал: — Ты осталась с Адрианом, когда он был болен. Она пристально посмотрела на него и, казалось, поняла. — Тише. Ложись и постарайся уснуть. Я буду здесь. Гермиона посмотрела на его влажное, бледное лицо и еще раз поцеловала его в лоб. Ее сердце болезненно сжалось, и она крепко сжала его руку. Кто знал, что за этими безмятежными голубыми глазами скрывается такая тяжелая ноша? И уж конечно, нет. Но она могла видеть в его лице то же самое выражение, которое она видела на лице Гарри так много раз прежде — это должен был быть я. Это все из-за меня. Гарри. По какой-то причине ее сердце дрогнуло, и она мысленно отвернулась. Но сделать это оказалось труднее, чем следовало бы. Дыхание Бена замедлилось, показывая, что он наконец-то заснул. Она смотрела на мерцающую свечу, смутно сознавая, как устала. Она соскользнула на пол и потянулась за одной из дополнительных подушек, лежащих рядом с кроватью. Почему, спрашивало ее сознание, она так боится думать о нем? Я не боюсь. Она обхватила себя свободной рукой и зарылась лицом в подушку. Гарри был первым человеком, к которому она побежала бы, если бы испугалась, так что это было абсолютно нелепо. Но потом случилось вот что. Вокруг него была эта уверенность, это ощущение силы. И все же, несмотря на эту безопасность, существовал определенный уровень неопределенности. Этого было много, если Гермиона была абсолютно честна с собой. Но почему? Почему это было? Она закрыла глаза. Друзья. Лучшие друзья. Часть ее задавалась вопросом, было ли называть его этим именем просто легким выходом. Потому что она была почти уверена, что у лучших друзей не бывает постоянных обвинений — как она полагала — в браке или в предстоящем браке. Особенно от детей и бывших подружек. И бойфренды. Но Рон точно не в счет. Он был почти в ее жизни. Почти, которое стало никогда. Совсем как Виктор. Это были ее друзья. Но как бы ей ни было неприятно думать об этом, Джинни не была почти. Она была. На добрых полтора года. Впрочем, сейчас это не имело значения. Джинни казалась достаточно счастливой, только встречаясь время от времени, и с тех пор она не проявляла особого интереса к Гарри. А Гермиона была слишком практична, чтобы позволить этому беспокоить ее. Действительно. Вот что она сказала себе. Но Гермиона никогда не была почти в жизни Гарри. Она не была уверена, что у нее есть безопасное место, как у Джинни. Гермиона чувствовала себя постоянным «может быть». И она ненавидела это. Как только эта мысль пришла ей в голову, она резко встрепенулась. Она, должно быть, устала, раз так думает. Она взглянула на Бена, который крепко спал. Ей действительно нужно поскорее отдохнуть. И она научит себя не краснеть от таких явно глупых мыслей, как эта. Но потом ее разум напомнил ей о тех временах, когда она смотрела в его знакомые зеленые глаза и удивлялась. На какой-то хрупкий, крошечный миг ее сердце затрепетало, и он улыбнулся, а она продолжала удивляться. И зацикливаться на этом. Конечно, на следующее утро или послезавтра она будет смеяться над собой за свою глупость. Но тут ей в голову пришла мысль, знакомая, но странно поразительная. Ей казалось, что до сих пор она видела только его тень, и, наконец, она поймала мимолетный взгляд самого существа. Я ведь люблю его, правда? Она закрыла глаза и глубоко вздохнула, чувствуя, что медленно засыпает. Но Гермиона никогда не оставляла вопрос без ответа. Поэтому в ответ у нее мелькнула еще одна мысль. Может быть. Но Гермиона не заметила, что снова видит лишь тень ответа.