stars meonji

23 февраля 2018 года.

Капельки бьются о карниз. Этот звук напоминает пытку, что так любили применять в средневековье. «Кап-кап», — капкан, в который попал Феликс, необратим и не имеет конца. Сходящий в конце февраля слоями снег иногда падает на машины, стоящие под окнами, но звук капель от тающего льда не прекращается. С ними смешивается и скрип матраса. Ли ощущает, как потряхивает тело, а в память намертво врезается вид белёсого потолка с трещинами. Они ходят ходуном перед глазами, пока чужие пальцы вжимаются в рёбра. Потная рука сдавливает рот, мешая издать крик или отпустить стон, вызванный болевыми ощущениями; он не смог бы сделать этого, даже если бы очень захотел. Обе руки Феликса плотно связаны праздничной лентой, оставшейся после Нового года. Ладони за спиной и упираются в копчик, закреплённые вместе с поджатыми ногами; почти напоминая позу «ласточки», в которой так трудно не то, что сопротивляться, а шевелиться. Подросток безволен, пока над ним осуществляют подобное. «У всех бывают больные фантазии», — конечно. Наверное, именно поэтому «друг семьи», живущий на одной лестничной площадке с Феликсом, трахает его раз в неделю, стандартно связывая в стиле не найденного убийцы из прошлого столетия. Ленты ослабляются, но ничего не заканчивается. Ли оказывается в куда более открытой и уязвимой позе. Запястья больше не натирает, однако теперь приходится «глаза в глаза». Собственные руки над головой, крепко зафиксированные его ладонью. Лицо КанХёна молодое, симпатичное, и всё же — сути это не меняет. Лежать на спине с силой раздвинутыми ногами, ощущать, как его тело трётся о своё собственное, и жмуриться от горячего воздуха, надрывных выдохов, порождённых извращённым удовольствием Кана — запредельный десятый круг. Во время изнасилований в школе и за её пределами одногодками, Ли всегда стоял спиной, много плакал и будет неправильно сказать, что было менее страшно, но да — прямо сейчас ужаснее. Ли словно душат проводами, позже окуная в воду. Замыкание — и мучительная смерть наступает в момент, когда вместе с горячим дыханием у уха слышится: — Я люблю тебя. Ему приходится открываться навстречу ощущениям, потому что Кан не даёт отвернуться. Позиционируя себя как «мягкого», КанХён не входит сразу, а всегда растягивает двумя-тремя пальцами. Позиционируя себя как «заботливого», сдавливает член Феликса ближе к своей же разрядке, водя вверх и вниз в попытке принести удовольствие. Позиционируя себя как «старшего, который бережно дожидался взросления младшего», ещё в детстве он заставлял маленького Ли «просто брать в рот». Отвратительно, что тогда ребёнок, толком ничего непонимающий, соглашался не рассказывать родителям за конфеты, а когда понял — было уже поздно. Что можно знать об «этом» в шесть-семь лет, когда взрослые, ни о чём не подозревая, не рассказывают? Зато то и дело поддакивают тому, какой хороший у семьи есть «хён». Да ещё и в полиции работает. Обхватывает подбородок пальцами, сжимая, чтобы младший смотрел только на него — и позабыл о трещинах на потолке. Ли почти что задыхается, когда толчки усиливаются. Больно. В такие моменты, вместо того, чтобы захотеть «жить иначе», Феликс предпочитает вариант «просто умереть». Потому что после подобного… Жить по-нормальному не выйдет. Рыжеволосый пытается рисовать воображаемые линии, обводя трещинки на злосчастном потолке уже по памяти. И отвлекаться нужно, чтобы не заплакать. Нужно кусать щёки изнутри (хотя их сжимают пальцы старшего), даже помня о нарывающих ранках во рту, что не успевают заживать. Чтобы не закричать. Чтобы не сорваться. КанХён толкается грубее и грубее, а затем, бросив скомканные извинения, обильно кончает внутрь. Его пальцы оказываются в спутанных прядях рыжих волос и оттягивают сильнее. Это заканчивается сейчас, но Ли знает, что этот раз — не последний. Феликс уверен, что у этого человека есть долгоиграющие планы, которые могут не понравиться ему самому. Паренёк скрывает радость, когда узнаёт, что Кан переезжает в район получше — главное, что подальше от него.

16 сентября 2020 года.

Феликс столбенеет, услышав звук открывающейся двери, хоть и стоит за портьерами. Повезло, что они достаточно толстые, чтобы не пропускать свет, и довольно длинные, чтобы не было видно носков, которые приходится так старательно поднимать. Ли не просто так, разуваясь, запихал обувь под шкаф — примерно представлял, что Кан может вернуться раньше. Да и из травмпункта бежать пришлось долго. Вещи забрать уже вряд ли удастся: теперь, когда случилось то, чего так сильно избегал Ликс, он должен… Просто уйти отсюда. Желательно незамеченным. Кан всегда делал вид, что заботится о пареньке. Что он очарован его необычным цветом волос, хрупкостью и неуклюжестью, и что «Феликс вообще особенный». Эта наигранная любовь, даже если и по-своему настоящая — губительно ядовита. И она — точно не та, в которой так нуждается Ли. Да, было слишком много случаев, когда он неосознанно соглашался быть безвольным. Но ведь теперь… У него есть соулмейт. Как тогда Ли может позволить всем привычным предписаниям повториться? «Сумасшедший следователь, уважаемый в своих кругах — насиловал несовершеннолетнего на протяжении стольких лет…» — вот так поворот событий… Это и была причина, почему Феликса передёрнуло в допросной. Но пока убийцы родителей не пойманы, пока их личность не установлена, относительно свободный Ли не может сдать Кана со всеми его скелетами в шкафах; он принимает серьёзное участие и имеет множество материалов для успеха расследования. Феликсу невероятно страшно. Приоткрывать дверь (которая, слава недавнему ремонту, всё же не скрипит, но какой же это риск)… Страшно на носочках красться к двери в относительно просторной квартире, где прятаться особо нет места. Просто выглянуть тоже жутко, но облегчение приходит, когда Ли замечает, что прокручен замок именно на двери в туалете — Кан там и его, вероятно, не услышит. Но как долго это продолжится рыжий не представляет, а посему выпархивает из квартиры, как из клетки, стоит только отпереть входную. Возможно, Кан не настолько ненормальный, чтобы так наброситься на Феликса с первого взгляда. Только вот проверять не хочется. Босые ноги топчутся по битому стеклу у подъезда, завершая всю картину кровавыми следами на асфальте, где, сколько бы его ни клали заново — по умолчанию пробоины. Но Ли совсем не хочется сравнивать себя с ним. Он и его сердце — усыпаны расселинами не от рождения, а значит… Всё разбитое, если оно разлетелось не вдребезги, можно склеить. Пытаясь отдышаться, Феликс набирает номер, что уже успел выучить, и, жадно хватая воздух раскрытыми пухлыми губами: — Хён… — Феликс? — слышится по ту сторону провода. — ЧанБин-хён, — но тон становится лучше, спокойнее, стоит только услышать этот голос. — Можно, пожалуйста… Прийти к тебе? *** ДжиСон был уверен, что вся его жизнь изменится, когда на запястье появится имя. Он считал года, дни, а затем вовсе часы и минуты.

«В одном году — 365 дней, 8760 часов и 525600 минут». «Звёздам известно, как тебя зовут. А мне известно, сколько осталось ждать. И это всё, что я могу сделать».

Он не расстраивался, когда татуировкой высветилось исконно мужское имя; это случилось в восемнадцать, чуть больше года назад. Хан был готов принять свою любовь в любом виде, ибо ждал её очень долго: счастье было не измерить. Никаких перебоев не произошло, соулмейт существовал и, скорее всего, совсем рядом. Сложно сказать по ДжиСону, что его ответом на извечный вопрос «в чём смысл?» была «любовь». Однако это была именно она. Хан — безнадёжный романтик, который связывал каждое событие в своей жизни с будущим, и, по собственной глупости, строил воздушные замки. Он не думал, что жив до восемнадцати, пока запястье было пустым. Злился, когда не натыкался на достаточную искренность в книгах, где описывали отношения соулмейтов. Считал, что быть с кем-то, кто «не твой» — высшая глупость и бездумность. Когда узнал его имя и правда почувствовал изменения. Смысла стало ещё больше. Он ещё не встретил, но уже был готов отдать всё. А жизнь… Странная штука. Потому что в один момент Хан лишился того, ради чего шёл по ней с высоко поднятой головой. И сейчас ДжиСон целует МинХо. Углубляет, потому что если и получит отказ, а за ним — как минимум пощёчину, как максимум скрученную шею, — ему удастся забыться. Обязательно. Поцелуи Хана глубокие, эмоциональные, но неуверенные — опыту неоткуда было взяться, потому что он хранил себя всё это время… Сон отстраняется, неловко хлопая глазами, потому что рассудок ухает в пятки, а чуть покрасневшая нижняя губа МинХо впивается в память, пуская корни. Ли глядит на него с непониманием. Это длится меньше, чем секунду, потому что старший протягивает руки. Располагает на шее ДжиСона, мигом завлекая к себе, и это прикосновение гораздо сильнее: по чувствам, амплитуде. МинХо, в отличие от младшего — не романтик; но на его страсти можно улететь в космос. Она согревает неосознанно, заполняя тело рядом как ударной волной от взрыва. Хоть и должна сносить с места, сдирая кожу со скелета, почему-то именно сейчас Ли старается быть хотя бы на 0,01% осторожнее. И всё равно его движения требовательные, властные, и это напоминает, кто он на самом деле. ДжиСон не забывал, но ему всё равно. Ни его прошлое, ни его будущее, сейчас важно лишь настоящее и дыра, расцветающая как ядовитая раффлезия в груди Хана — МинХо единственный, кто может сжечь её дотла. Потому что он особенный. Ли отстраняется, словно спрашивая разрешения. Хан уверен слишком сильно, чтобы протестовать. — Но… Уверен? — произносит вслух старший, стараясь убедиться. Пусть ДжиСон и трезвый (есть сомнения касательно этого пункта), завтра он может пожалеть. МинХо, почему-то, не хочется, чтобы было так. ДжиСон коротко и уверенно кивает. — Хан-и…— взгляд становится другим, но младшему трудно сконцентрироваться на нём. После этих слов по телу разряды, что-то в груди откликается, как не откликнулось бы на обыкновенное звучание своего имени. Потому что… У брюнета всё получается по-своему, по-особенному. Этот МинХо — другой. Рядом с ДжиСоном уж наверняка. — С чего такие милые прозвища? Просто заткнись и целу…— язвит Хан, проглатывая слова, пока хён исполняет его желание. Может, Ли назвал его так, чтобы отвлечь. Чтобы заставить доверять себе, но анализ происходящего (всех причин и последствий) в голове младшего уже отключён. Спина касается дивана, и вспоминать, что он слишком узкий для двоих — уже поздно. Хан не хочет думать ни о чём: его подхватывает водоворотом, и когда опоминаешься на секунду, остаётся только расслабиться; позволить течению либо погубить, либо выбросить на берег необитаемого острова. Старший отстраняется только на миг, но Сону мало воздуха не с ощущением его кожи, а как раз-таки без него. Привыкать к страшному на первый взгляд Ли оказывается на удивление просто. Это работает только на ДжиСоне. Рельеф тела МинХо впечатляющий: красивые пропорции, изгибы, смуглая подтянутая кожа. Свет лампы обводит выпирающие ключицы, и ДжиСон, заметив это, не может не прикрыть глаза на мгновение. Убедиться, что не спит. Мечтает осознать этот момент, прочувствовать сполна, но пока что получается упиваться так, будто получил передоз с первого раза. Но это то, что ему необходимо. Забыться. Раствориться. Ладонь, превосходящая размерами Хановскую, касается белоснежной кожи, являя хорошо заметные вены. Пальцы крадутся вверх по талии и будто пересчитывают рёбра, заставляя блондина вздрогнуть и рефлекторно обнять старшего разведёнными секундой ранее ногами. — Страшно? — приятно обжигает, позволяя позабыть о прохладе, отодвинуть на задний план даже несмотря на отсутствие футболки. ДжиСон прижимается крепче, согреваясь и протягивая скомканное, пристыжённое и тут же притуплённое из-за желания: — Мгм… Пальцы МинХо осторожно касаются бледных ног, подхватывая под колени и притягивая ближе к себе. — Я не сделаю тебе больно, — шепчет МинХо, и ДжиСон полностью игнорирует то, что истинная природа его характера говорит об обратном. Но в случае с Ханом будет иначе. — Никогда. Ноги блондина изящные, стройные, пусть и совсем немного кривые; эта изюминка подкупает, нравится, потому что по-своему эстетична. Ли давит своим телом по желанию Сона. Расстояние сокращено. Хан набирает побольше воздуха в лёгкие, старается дышать не так сбито. Он был достаточно смел, чтобы это начать. МинХо будет достаточно нежен, чтобы довести начатое до конца и не напугать. Отросшая чёлка липнет ко лбу, и Ли тянет руку, чтобы мягко отодвинуть в сторону. И даже если на потолке не увидеть Неба, именно в Джисоновских глазах его отражение. — Обещаю, ДжиСон. Хан верит по умолчанию. Водоворот затягивает глубже. Вот только на этот раз уже плевать, чем всё это закончится: Хан готов даже не всплывать. Если «под водой» — это «так»…Всё в порядке. Губы снова смыкаются в поцелуе, а в воздухе растворяется вздох, предшествующий словам, что так и не будут озвучены. МинХо раздевает медленно и учитывает любую малейшую реакцию, пока исследует ещё слегка напряжённое тело. Но именно такие прикосновения не отталкивают, оставляя ДжиСона убеждённым в том, что рядом с ним надёжный человек. Ли целует в полуприкрытые веки, крепко держа за руку одной и поглаживая поясницу другой ладонью, пока медленно входит, ощущая с дрожью сомкнутые ноги младшего на своей спине. Сон прижимается всем телом в ответ, стараясь двигаться навстречу. На ресницах и краснеющих щеках остаются мириады поцелуев. Они оба потеряны. Они противоположны, но сходны. Рядом с МинХо хорошо. Спокойно. С ним ДжиСон наконец-то понимает значение фразы: отчего-то это ничего напоминает мне всё.