stars meonji

Противоположные миры не могут слиться в один, объединение для них — невозможно. Кому-то одному обязательно придётся принять удар на себя: поддаться изменениям; покинуть всё родное и привычное. Но не факт, что в этом «новом» удастся выжить.

16 сентября 2020 года.

Босые пятки несутся по мокрому асфальту: кровь смешивается с дождевой водой в лужах. Последние лучи солнца исчезают с потемневшей от влаги земли, а приятный запах ударяет в нос, но у рыжего ощущение, что он вдыхает воду мёртвого моря в лёгкие. Эйфория «побега от неизбежного» смешивается со сбитым пульсом, стучащим по ушам, и страхом, который не уходит самостоятельно. Открывая дверь и прогоняя все переживания, Феликс обнаруживает, что они прибиты к мебели и полкам внутри его головы ржавыми гвоздями. Снимать придётся вместе с кожей. Он пробегает весь знакомый маршрут, чтобы остановиться перед вечно исцарапанной белой дверью. Поднять кулак и постучать. Звук шагов, доносящихся изнутри становится всё отчётливее с приближением. И Феликс считает в своей голове: «раз, два…три». Хён отпирает. Сердце, слышишь? Замри. — Феликс? — ЧанБин почти сразу замечает его голые ноги, просто потому что привык рассматривать целиком. На этот же раз вид младшего заставляет беспокоиться. Брюнет искренне уверен, что мир делится на тех, «кто» защищает и тех, «кого» надо защищать. Феликс в глазах Со относится ко вторым в абсолюте. — Что случилось?.. Расскажешь наконец? Губы дрожат вместе со всем телом, но Ли не уверен, что от холода. Обычно так, вместе с голосом, их трусит перед тем, как… Заплакать. Ли делает шаг через порог, в миг оказываясь рядом. Так не было прежде, никто из них такого себе не позволял. Но паренёк, промокший до ниточки, утыкается в плечо ЧанБина, заключая в объятья. Неловкие, робкие, но самые нужные во Вселенной. А Со, чей взгляд может убить раньше колких слов и действий (он, в конце концов, не из мягкого десятка) — столбенеет, стоит только почувствовать, как к груди прижимается хрупкий… По сути ещё ребёнок. От ЧанБина пахнет кофе и сигаретами, названия которых младший явно не знает; но уже любит всем своим существом. Феликс стоит на месте, крупно дрожа от сквозняка, но руки разжимать не собирается. Потерявшись во времени и реальности, старший даже не знает, что сказать, а сам слышит: — Хён, пожалуйста, давай постоим так… Совсем немного. Потому что с тобой мне не страшно. Если долго перемещаться по холоду в тонкой одежде, а тем более босиком — можно заработать множество болячек, и воспаление лёгких будет самым пустяковым из них. Но тот самый «ещё ребёнок» не думал об этом ни секунды. Пока Феликс греется в душе, ЧанБин переворачивает все привычные быту вещи. Буквально. Убирает завалы каких-то документов и окурки с подоконника, прячет блокнот со списком будущих жертв, стелет новое постельное, заодно находя самое тёплое одеяло, которое есть в доме. Напоследок же… Со никогда не думал, что настанет момент, когда он захочет сделать это. Но он включает желтоватую лампу, чтобы придать немного уюта и внешней теплоты. Он привык жить в этой квартире с установкой, что сюда не должно захотеться вернуться. Соответственно: никакого уюта и дорогих сердцу вещей. Но он готов на всё ради комфорта Ли. Отогретый, с влажными волосами и, хоть и огромной, но очаровательно сидящей на нём белой футболке ЧанБина, Ли греет руки о кружку с зелёным чаем; прямо напротив хёна. Последнему даже не было жалко столько сахара, сколько обычно жалко для МинХо. Говорят, что грустные люди всегда едят сладкое тоннами. И так уж вышло, что оба они подходят под это описание. Раньше, когда появлялись деньги, Феликс первым делом тратил всё до копейки на восполнение запасов шоколада: молочного с белым, потому что он слаще. В напитки клал не менее трёх ложек сахара, и здесь тоже совпадение — Со столько же. Ли привык к нему, поэтому начинает говорить первым: — Спасибо. — Почему тебе негде жить? — игнорируя сказанное, ЧанБин смотрит в упор, но в этот раз Ли не хочется отводить глаза или врать. — Помнишь, ты спрашивал про родителей? — возможно, Со не нужно знать всю правду так сразу, поэтому Ликс хочет оповещать о собственной жизни порционно: — Так вышло, что их сейчас нет рядом со мной. Я был вынужден остаться у…— Феликс медлит, не имея понятия, как можно назвать создание в лице Кана, который предпочитает слышать лишь «брат»; но язык на такое не повернулся бы, — друга семьи. Он стал моим опекуном. Но… Он страшный человек, хён. В глазах рыжего отражается доверие. Душа, открытая как окно в момент смерча: залетайте, гости дорогие. Разнесите в голове все полки с неправильными понятиями и взглядами, уйдите даже с последствиями — пусть хоть все 205* будут сломаны. А ещё, если захотите — можете остаться. Феликс верит всем своим существом, видя в соулмейте не только «предназначенного», но и человека, который сможет указать путь. Ликс упрямый в кои-то веке, но хён для него — авторитет просто потому, что он у него есть и не оттолкнул, когда младший нуждался в помощи. — Почему ты так уверен? — задаёт вопрос старший: ему искренне интересно. — В чём? — приподнимает брови, сводя ближе друг к другу Ли — слишком мило, бьёт Со под дых, но тот держится из последних сил. А ЧанБин старается не всматриваться лишний раз. Потому что в таком случае захвачено будет не только «то самое» слева, в грудной клетке. Со боится, что Феликс будет жить не только в сердце, но и в голове, селезёнке, печени, лёгких. Он знает, что именно с Феликсом черту «отключения рационального мышления» будет очень просто пройти, но пока не оставляет попыток сопротивляться. А если не получится… Из головы удастся выбить убеждениями. Из сердца — через боль, но получится, пусть и с трудом: ЧанБин уже пытался однажды и умоляет себя не пускать туда, пока не поздно. Если он доберётся и до лёгких, солнечного сплетения — это станет победой. Только вот не для Со; старший больше не сможет дышать. — В том, что будешь счастлив со мной. Что, если я намного хуже, чем ты можешь себе представить? Именно так люди медленно, но верно становятся частью тебя. Прямо как атомы и молекулы — если разбить на них однажды, в каждой, даже самой маленькой частичке окажется что-то от него. И тогда спасти себя уже не получится. Если не смогут быть вместе, с расставанием закончится и вся жизнь. — Соулмейты, — почему-то после ответа пауза кажется мучительно долгой. — Знаешь, хён, я не особо верил в судьбу и не считал, что данное ею имя что-то значит… Отделив неделимое, в будущем в каждом дне, в каждом прохожем будешь искать что-то, что напоминает его. — Но сейчас я знаю, — Феликс снова поднимает глаза на старшего, и в них есть что-то такое… Магнетическое, цепляюще печальное. Может, вина, может — сострадание. Ли очень жаль, что он не думал о «своём человеке», когда резал запястье, желая покончить со всем. — Знаю, что всё происходит не просто так. У судьбы были причины. А каково ЧанБину смотреть на человека, который причинил столько боли ещё до их знакомства? Каково смотреть и понимать наперёд — простишь ему всё уже сейчас? — Значит у меня тоже есть, — уверенно кивает Ли. Маленький, уязвимый в глазах Со мальчик сжигает всю его мнимую защиту к чертям, напоминая, что ЧанБин не умеет «по золотой середине». Он умеет либо ничего не испытывать, либо любить до смерти — безусловно. В этом его грех, но и благословение. Гибель, но и чудотворное спасение. Всё или ничего — прямо по курсу, в глазах напротив. — Я хочу быть с тобой, хён. Это будет прокручиваться в голове ещё долго. Мягкий свет лампы, оставленной ЧанБином, падает на скулы младшего. Тело расслабляется в кровати, ещё не успевшей нагреться, но под шерстяным пледом в клеточку чувствуешь себя как в коконе; в лучшем смысле. Феликс особо не разглядывает обои: интересным образом безобразная в чувстве разбитости и одиночества, которое навевает, квартира кажется лучшим местом на свете, пока Со рядом. Ли чувствует, что с ним спокойно. — Оставить свет на ночь? — Да, пожалуйста, — просит Ликс, попутно признаваясь: — Я… Не люблю темноту. Со хмыкает, не уточняя, что люди, встречаясь с ним лично, привыкли называть его «её представителем». Феликсу лучше не знать. Младший, в любом случае, на расстоянии чуть больше метра. Кровать с толстым матрасом значительно выше уровня пола, на котором сейчас ютится ЧанБин, постелив себе жалкий тюфяк. По его мнению, на диване было бы хуже, но и лезть к Ли он не планировал. Феликс засыпает быстро, подтягивая колени к груди. ЧанБин борется с тяжёлыми веками, но закрывая их — всё равно не может уснуть. Рой мыслей не даёт остыть. Странный, новый по ощущениям огонёк ютится в центре груди, показывая, что то, о чём Со не мог и мечтать последний год — на расстоянии вытянутой руки прямо сейчас. Просто знать, что ты есть. Просто знать, что ты рядом. Так? «Я хочу быть с тобой, хён». «Он страшный человек». — Я всё равно не могу понять, почему ты думаешь, — ЧанБин поглядывает на кровать (ничего не видно, пока он лежит спиной на полу), — что я чем-то лучше. В этот момент Феликс, переворачиваясь во сне, вытягивает пальцы за пределы линии кровати. Со, заметив это, смотрит неотрывно, чтобы мгновение спустя протянуть свою, не до конца раскрытую ладонь. Свет тонет в прежде тёмном зрачке, превращая в медовый: то же происходит и с нутром старшего; он уверен, что Ли влияет на него гораздо значительнее, чем лампа — здесь уместнее упомянуть размеры Солнца. Их пальцы разделяет миллиметр, но ЧанБин в итоге опускает руку, так и не прикоснувшись. ***

17 сентября 2020 года.

МинХо плетётся по коридору, учуяв запах… «Да ну, не сплю же», — крутится в голове. А в итоге замирает на пороге, разглядывая тонкую спину ДжиСона, который слоняется по полутораметровой в ширину кухне, умудряясь при этом заваривать кофе и переворачивать оладьи одновременно. — Я был достаточно нежен вчера? Жаль, что утром всё воспринимается иначе — через призму какой-то правильности, но с МинХо это не сработает. ДжиСон краснеет, но коротко кивает. Здесь даже спрашивать глупо: всё прошло слишком хорошо, чтобы являться правдой. — Д-да, — голос как назло потряхивает. ДжиСону нужен воздух, но эти объятья, кажется — намного сильнее. Ли не отпускает. Вместо этого он сокращает расстояние, ловко превращая раздражение в приятное покалывание в грудной клетке. Хан-и отдаёт себе отчёт в том, что останавливаться они не умеют: эту черту МинХо можно выучить уже со второго раза. Без посторонней помощи никуда. А посему, когда поцелуи становятся более глубокими и настойчивыми, а с губ младшего срывается первый стон, он слишком вовремя вспоминает: — Кофе! МинХо, блядь! Но содержимое турки уже вовсю плещется, пенится, гася огонь.