stars meonji

«Если упрощать, то я мог бы сказать, что ты живёшь в воде, а я на земле. Зверюшки из Кембрийского периода проделали долгий путь, чтобы приспособиться к суше, которую решили освоить. А мне придётся пройти столько же, чтобы вернуться в воду, в которой не был ни разу. Но я обещаю, что научусь дышать без воздуха, пусть даже на теле появятся жабры и плавники. С тобой это не будет чем-то нереальным». «А если я вдруг всё-таки задохнусь, хён… Прости меня».

17 сентября 2020 года.

Феликс просыпается ближе к утру, но за окном ещё не видно рассвета. Он не глядит на циферблат — пяти утра нет наверняка, потому что ЧанБин всё ещё крепко спит на полу, а не курит на балконе. Кошмар разомкнул веки рыжеволосого, убеждая, что он реален. Но видеть и понимать, что даже после пробуждения всё ещё находишься в квартире Со — истинное счастье. У Ли никогда не спрашивали «что случилось?». Ему всегда говорили «не реви», «мужчины не плачут»… Родители не были плохими. Они просто были. И Феликс не держит зла, не винит. Просто больно. И всё. Он не знает, что такое счастье, не пробовал его на вкус и никогда не скучал, ощущая себя приближённо к «в порядке» только когда ел что-то вкусное; редко. Но сейчас понятие и тире, стоящие после них, начинают проясняться. После плохих снов тело ломит и кружится голова, подташнивает; как будто реальность отталкивает Феликса от себя, а собственный разум пичкает иллюзиями. Прямо сейчас, в любом случае, у него есть панацея. Сползая с кровати, касается пола носками (хён дал, чтобы ноги не мёрзли) и улыбается, замечая, что во время сна Со немного отдалился от прежнего места. Именно это даёт младшему шанс лечь между ним и кроватью. Сейчас на замену нервозности приходит лёгкое томление и переживание: ЧанБин в считанных сантиметрах, сердце вот-вот выпрыгнет из грудной клетки на волю; в таком случае тут же упадёт замертво к нему в ноги. «Лишь бы не разбудить», — думает Ли, а сам глядит на него так внимательно, когда будто запоминает миллиметрами. По волосинкам, что блестят под светом лампы, которую хён так ночью и не выключил; хотя мог, как только Феликс уснул. Улыбке пока ещё нет места на лице, интерес затмевает всё остальное. Ли привык, что девушек вокруг в его глазах не существует, а парни причиняют только боль. Он верит, что Со не такой, но подсознательная неуверенность, ощущение, что стоишь на шаткой почве — не ускользает. Феликс сильно рискует, переступая через себя. Но всё внутри шепчет: это же ЧанБин-хён… ЧанБин-хён, который спросил: «чем я лучше?». И Феликс рядом, который не уточнил тогда, но шепчет это сейчас: — Потому что ты — это ты, хён… Старший вдруг разворачивается, заставляя Ли широко раскрыть глаза. Опасения подтверждаются, врезаясь неожиданностью подобно стреле. Со смотрит ему прямо в глаза, положив голову на собственную руку. Понятно, что ему теперь… Всё понятно. Сосёт под ложечкой, сводит живот, но бежать некуда — Феликс в тупике. Страшно и прекрасно одновременно. Уже сегодняшним утром можно просто сказать, что у Ли с детства лунатизм, и он вообще не смыслит, что делает, да и говорит в промежуточных фазах сна. Но он не будет этого делать. Руки сами тянутся ближе, и младший прижимается к телу рядом снова, ощущая размеренное дыхание сквозь ткань тонкой футболки. Феликс прикрывает глаза, пытаясь заснуть, как будто всё в порядке и… Так и надо. ЧанБин не мог заснуть всю ночь, и теперь понимает — не зря. Он глядит на свои приподнятые в воздух ладони через плечо сжимающего его в ненастойчивых объятьях младшего. И разрешает себе, наконец, положить руки тому на спину, обнимая в ответ. Каждая косточка ощущается сквозь ткань, напоминая, насколько Ли худой (и из-за этого мёрзнет чаще), поэтому Со прижимает к себе сильнее, пытаясь согреть. Феликс задыхается, жмурясь до белых точек перед глазами — хён не заметит — всё тело горит синим пламенем, но, в то же время, впервые находит свой покой. Ресницы подрагивают последний раз, когда сбитое дыхание, наконец, превращается в лёгкое сопение. Ли засыпает с мыслями о том, что в мире нет более безопасного места, чем объятия Со. *** — Как ты стал частью мафии? МинХо поднимает глаза без какого-либо удивления. Такого вопроса стоило ждать от ДжиСона, вот только сам Ли понятия не имеет, следует ли младшему знать каждую из подробностей. — Достаточно будет просто знать, что не по собственному желанию. — Не было выбора? — Не стоит говорить, что он есть всегда, — слабо улыбается старший. Хан сидит прямо напротив, а после ответа ещё и умудряется передвинуть табуретку так, чтобы его колени упирались в колени МинХо. Последний так и норовит пошутить: — Я на допросе? — Мне просто интересно. Ты вошёл в мою жизнь без вопросов, хочу ли я этого. Поэтому я тоже собираюсь узнать о тебе всё. Задать все возможные… — Все вопросы, кроме «хочу ли я на них отвечать»? — Именно, — одобрительно кивает младший. — Соображаешь. МинХо смеётся. Случайные фразы ДжиСона разряжают любую напряжённую атмосферу. Интересный факт: так же легко создают переполох с пустого места (Феликс убедился на собственном опыте, хотя сам виноват). — Мой босс спас мне жизнь. Он подарил мне свободу, освободив от тюрьмы. Младший размышляет и параллельно поражается. Старший красивый, с идеальным телом и темпераментом-кипятком. Но если отсидевшие люди обычно выглядят просто перегоревшими или отстранёнными, в нём — стремление к лучшему, даже если не знает, что именно принесёт ему завтрашний день. — Уже не нравлюсь? — хмыкает Ли, а Хан начинает часто-пречасто отрицательно мотать головой. — Нравишься, — отводит глаза ДжиСон, рассматривая узоры бабочек на обоях. — Теперь я обязан ему этой самой свободой, — продолжает МинХо. — Сколько ты отсидел? — Месяц, — МинХо запускает пятерню в длинную чёлку, чтобы та не лезла в глаза, и заключает: — Худший в жизни. — Но за что? — Непреднамеренное убийство. Мог провести за решёткой десять лет. И это при том, что адвокат отлично сработал. ДжиСон осторожно кивает, боясь сказать лишнего. Поэтому Ли может продолжить: — Занимался боксом. Сначала как хобби, мама отправила «чтобы мог всегда постоять за себя». Но каким-то образом я полюбился тренерам, и в двенадцать меня отобрали в сборную. Денег в семье всегда было мало, тогда стало ещё меньше из-за кризиса, поэтому с семнадцати начал зарабатывать своим способом. — Каким? — с опаской интересуется ДжиСон. Но страшно не за себя, а за старшего. Всё равно, что узнавая всё это, Хан имеет возможность перенестись в прошлое и что-то изменить, но это, что бы ни было, увы — уже случилось. — Связался с компанией, которая организовывала нелегальные бои в кабаках и подвалах. Получал много денег, пусть выигрывать не всегда было легко. А однажды неведомая сила потянула заступиться за девушку, которая, как позже выяснилось, получила по лицу за измену. Предала своего соулмейта, а тот, видите ли, крупная шишка. С тех пор, — между словом вставляет МинХо, — я не верю в любовь и весь этот соулмейтский бред. Какой смысл в этой «высокой связи», если её так легко нарушить? Предназначенные люди всё равно не могут жить честно, изменяют и предают друг друга. К тому же… Ещё и всегда имеют выбор уйти. К чему такая любовь, ДжиСон? Разве её так в книгах описывают? Хан сжимает левую руку в кулак, но синеют, почему-то, передавленные губы, стянутые в линию. Есть часть правды в его словах: наверное, поэтому всё то в блондине, что ещё её не приняло — отзывается. Нет, это не может быть так. Ведь не так? Его соулмейт умер, но это не значит, что он был плохим, правда же? Не значит, что любовь могла бы пройти или не наступить вовсе и… — В любом случае, было уже поздно, когда я понял, что этот мужик приземлился на край стола. Головой надо было думать раньше. Дальше всё само как-то сложилось. Клуб накрыли, меня повязали. Эта «шишка» оказался сынком политика, который был очень расстроен из-за его смерти. Избежать наказания в таком случае было нереально, хотя я не планировал убивать его. И я никогда не говорил, что получаю удовольствие от убийств, так что, ДжиСон… МинХо посмотрел на Хана неотрывно, заставляя того прийти к нечто новому осознанию: — Я плохой, но не нужно думать, что бесчеловечный. Просто в какой-то момент, — Ли оголяет левую руку, показывая младшему, — живя с чистым запястьем, ты понимаешь… Судьба всё продумала, и хочет, чтобы ты научился ставить себя на первое место. Хочет, чтобы ты смог всё «сам». Ли рассказал о своей жизни, ничего не спросив о прошлом Хан-и, уважая его секреты. Но у ДжиСона, почему-то, ощущение, как будто его препарировали. Каждое слово МинХо попадало в самое яблочко, словно использовалось в качестве опровержения на каждый довод и аргумент для причин, по которым страдал Сон. Сам-то он вырос в богатой семье, направляя все силы максимум на гитару и прослушивание музыки. Неплохое дело, но сильно отличается от того, что пережил МинХо. В свои девятнадцать Хан плачет по смерти соулмейта — трагедия. А Ли в свои девятнадцать пытался уменьшить срок, который бы погубил его молодость. В свои девятнадцать его хён учился всему «сам». Проблемы, как и темпы развития, у каждого свои и беспрекословно важны. Но почему Сону теперь так хочется зареветь? — Помню тот день очень хорошо. Атмосферный… Снег хлопьями — первый в году, парочки мелькали, целующиеся по углам. А потом участок. Мама сказала, что я идиот. Она видела, как выхожу из полицейской машины. Её не волновало, что следователи просили держать дистанцию. Подбежала с кулаками, повторяя «зачем, зачем, зачем?». До сих пор не знаю, почему она говорила по три раза. Зато понимаю, что простить так и не смогла. Я ответил, что пытался заработать, чтобы мы наконец-то жили лучше, и что просто не повезло. А она закончила на том, что… «Ты мне больше не сын».

«— Прости меня, мама…

— Не прощу».

— Плевать, — резко встревает ДжиСон, но Ли успевает закончить. По его лицу не скажешь, что он сильно расстраивается. Наверное, уже переболело. Но как же это может переболеть? По сей день лежит тяжёлым грузом, иначе МинХо бы не относил это к вещам из коробки «на случай, если понадобится открыть душу, вывернув прошлое наизнанку». Как такое может перестать болеть само по себе? — Плевать? — не понимает МинХо. — Она не простила тебя, но…— Хан старается концентрироваться на мебели в своей съемной квартире, а не на Ли, что смотрит в упор. Если взглянет в ответ — точно разревётся. — Ты простил её? — Я не обижался. Было больно, но ей ведь… Тоже. Поэтому я всё понял. — Ты простил её — и это главное. Плевать, если она тебя нет. Каждый должен сделать свои ошибки сам, верно? Прости и отпусти, Лино. Хану нужно сделать огромный прыжок через себя, чтобы сказать то, что он говорит: — А пустое запястье… Тоже пофиг. Абсолютно. Считай, что это, — сглатывая ком в горле, по которому сам себе уже чуть ли не пляшет, — подарок судьбы. Твой шанс получить больше свободы и воспользоваться ею, потому что ты волен любить всех, кого захочешь, без болезненных привязанностей и всяких красных нитей, которые рвутся как сраные бумажные салфетки. Радуйся, что у тебя нет и не должно быть любви, которая будет разрушена или исчезнет. ДжиСон странно чувствует себя после слов, сказанных для МинХо. Наверное, потому, что, отчасти, сказал их и самому себе.

«Судьба, может, доверяла тебе. Она знала, что ты сделаешь правильный выбор, поэтому и оставила запястье чистым».