stars meonji

Пожалуйста, скажи, что когда я упаду с этой высоты, внизу будет не мелководье — а бездонное море. Скажи, что ты будешь ждать меня там, под небом, которое всегда полно звёзд.

13 октября 2020 года.

Открывает женщина. Она плачет беззвучно, как только видит Со, много шевелит губами, будто читая молитву; ЧанБин уже привык, что реакции у всех примерно одинаковые. Позже, пока мужчина поднимается на второй этаж, она впадает в истерику: пытается раздеться, прося дать ещё немного времени, за отсрочку планирует заплатить телом. Но оно ему не нужно, как и всем остальным коллекторам. Им не нужны целые трупы — всего лишь части (руки, ноги, почки), и то потому, что на них страховка, помогающая покрыть долг. Ступеньки в этот раз тянутся долго, прямо как время-резина. Со неспокойно. Он толкает чуть приоткрытую дверь, понимая, что его ждали. Художники, как правило, сами себе на уме, но этот — исключение. Подрабатывает мастером на станке, посему всегда внимательный, помнит все даты и сроки. Его комната выглядит небогато, но счастливо. Увешанная картинами, со слегка испачканными обоями у оконной рамы там, где всё должно быть белым-бело. В таких старых квартирах «на курьих ножках», сдающихся за двести тысяч вон в месяц, напротив единственного окна — стена соседнего дома. Но этот парень однажды рассказал, как был рад поселиться здесь: на закате солнце прокрадывалось в комнату, пусть и всего лишь на пару секунд — доставляло море радости и ещё больше желания творить. Рисовать, чтобы прочувствовать, что находится за пределами старых панелек. А у того места, где создаётся что-то и вправду красивое — стул на тонких скромных ножках и мольберт, по картине на котором водят кисточкой. Жирная краска остаётся толстым слоем, мазками, разбросанными по холсту слегка хаотично. Мён, наверное, единственный, кто не реагирует на приход ЧанБина полуобмороком или истерикой. Он всегда спокоен, терпелив и воспитан. Заканчивая с последним элементом, он поворачивается к самой смерти: — Здравствуйте. Со едва ли видимо наклоняет голову в знак приветствия, оставаясь немногословным. ЧанБин однажды приобрёл у него одну картину — ту, что висит на кухне, с изображением древнегреческого Бога. Запястье, конечно, он со временем самостоятельно замазал, причём не особо успешно — пришлось оторвать ту часть на эмоциях, чтобы не помнить имени, которое должно было быть там написано. ЧанБин тоже в детстве хотел рисовать и даже обозвал это мечтой однажды. Только вот руки от самого рождения стояли как-то криво. Мама, чьего лица он не помнит в подробностях, всегда говорила, что «разрушать проще, чем строить», но Со как будто назло всему миру (а может, всё же, самому себе) пошёл по упрощённому пути; выбрав разрушение. Почему только мама не предупредила тогда, что пусть и легко давшееся, уничтожение навсегда лишает тебя спокойствия? Сейчас брюнету как будто мало воздуха: отчаянно хочется метнуться в другую крайность и что-то именно с о з д а т ь. — Я знаю, что время вышло. Пойму, если ответ «нет», но вы не возражаете, если я закончу? ЧанБин так же тихо кивает. Мён — единственный на его памяти, кто воспользуется дополнительными минутами с пользой. Он — один из немногих, заслуживающих всё это уважение. За всю свою жизнь он не сорвал ни одного сорняка, считая, что жизни заслуживает даже то, что в наших глазах неуместно и неправильно. Благодаря его взглядам, Со верил, что, наверное, тоже заслуживает — несмотря на всю свою омерзительность. Последний взмах кисти сделан. Они направляются в подвал, где, садясь за станок, Мён самостоятельно помещает руку под ещё не включенный пресс. ЧанБин вспоминает о картине, которую только что закончил парень, и, честно признаться, абсолютно точно впервые ловит себя на сомнении. — Я готов, — слышится голос, возвращающий в жестокую реальность. «МёнСу, почему же ты попал в эту ситуацию? Лучше бы мы никогда не встречались», — в голове оказывается не так уж и пусто во время выполнения работы. Феликс, что так любит много разговаривать, размышлять о жизни вслух, кажется, заражает привычкой — теперь ЧанБину не так ровно. Мысли, жившие в голове всегда, раньше баррикадировать было ощутимо проще; не сейчас. А возможно это ещё и потому, что перед ним человек, не заслуживший подобное. — Я знаю, — спокойно ожидая, полушёпотом начинает парень, — что то, куда я лечу — мелководье, и что я разобьюсь. Будет больно, но пожалуйста… — он не поворачивает голову, не поднимает глаз, но трогает за то живое, спустившееся на голову жуткой мигренью, — …Не говорите мне об этом. Сделайте вид, что всё будет в порядке, словно внизу — бездонное море. Моя жена волнуется, потому что она знает. Забрать последнюю руку у художника-инвалида — преступление, и ЧанБин медлит. Этот человек творит нечто прекрасное, явно делает для мира ежедневно хоть что-то стоящее. Он строит, а не рушит. Со не в праве выбирать кому жить, а кому умирать. Ему остаётся только верить в то, что он — инструмент в руках неминуемого, самой судьбы, жизни или даже смерти. Ведь чтобы создать, нужно сначала разрушить, так же? Закономерно, что на каждого создателя — свой разрушитель. Но сейчас им быть не хочется. Сострадание не к себе горькое и пробивает тотчас. — Если я дам тебе месяц, — нарушает своё главное правило Со, — ты донесёшь оставшуюся сумму, правда? Мён прикрывает глаза, улыбаясь, и медленно ведёт головой из стороны в сторону, шепча: — Нет, простите. Я не смогу собрать столько. Картины никогда не приносили много денег. Время закончилось, поэтому поступите так, как должны. Я хочу смотреть на вещи реально. ЧанБин не отступает, удивляясь самому себе: — Я даю шанс. Вы можете идти. С этими словами он покидает подвал, абсолютно точно впервые оставив человеку ещё немного времени. Он поднимается на второй этаж напоследок, останавливаясь возле картины, что должна была стать «последней», желая рассмотреть её получше. И в момент, когда он замирает перед изображением ночного пейзажа «скалы, с которой прямо в море летит тело», из подвала сюда доносится бешеный крик. Мён сделал свой выбор и прыгнул сам. *** Сигареты в круглосуточном расставлены, почему-то, не по маркам, а по цветовой гамме. А ещё здесь пахнет чем-то очень свежим; в таких местах ничего кроме перегара встретить обычно не удаётся. Какой сумасшедший стал бы сортировать товар по оттенкам и расставлять освежители для воздуха? ДжиСон бы сказал в своё оправдание, что девам (а он самая что ни на есть настоящая) просто нравится, когда всё логично и сходится, будь то пазл или даже несчастные пачки рамёна. Ли бы на это ответил разве что «ничего подобного», ведь знак зодиака у него тот же. Феликс шагает между рядами в круглосуточном магазине. Разумеется, что кассир, который пробивает товар невероятно медленно, да ещё и постоянно косится на рыжего — со знакомой физиономией. А когда Ликс успевает поднять свои глаза, всё становится понятно. — Ты… — Предпочитаю, чтобы меня называли по имени. Хан ДжиСон. — Очень приятно, — выдыхает парень: надоело ссориться, поэтому протягивает руку спокойно, — Ли Феликс. — На удивление взаимно, — наконец-то по-нормальному улыбается Хан. Людей сближает даже рамён, если они едят одной марки, а Феликс любимых хановских семь пачек накупил (оранжевых, со вкусом отваренной говядины, хотя от говядины там только название на упаковке). Главное, что не очередь в травмпункте… — Если живёшь неподалёку, заскакивай. — Понял, — кивает Феликс, перейдя на более дружелюбную нотку. Обоим становится легче от встречи со знакомым лицом в столь мутном районе; пусть это самое лицо и хотелось разукрасить в первую встречу. — Может, кстати, есть новый завоз лимонов? — Лимонов? — удивляется Хан-и. — А сколько надо? — Ммм, может… Килограмм? Мне прям кислых-кислых. — Могу продать ящиком…— разводит руками ДжиСон. — А тебе зачем? *** Феликс, снова не вылезая из футболки, одолженной ЧанБином (не хочется избавляться от его запаха, слишком приятный и родной), медитирует над несколькими килограммами лимонов. — Что это? — слышится уставший голос вслед за хлопком входной двери. — Уже вернулся? — улыбка мигом расцветает на лице, но Со оказывается на кухне быстрее, чем Ликс успевает встать. — Это лимоны. — Спасибо за информацию. Забавный. Из-за него безумно удручённый жизнью недоколлектор не может сдержать улыбки. Феликс и правда может светить даже в помещении. А в темноте, которую собой представляет ЧанБин — ещё ярче. — А зачем они? Со моет руки в кухонной раковине, сам умывается несколько раз. Успевает сходить переодеться в домашнюю одежду, слыша запоздалое: — Я прочитал в интернете, что… — и очень растерянное, — если съесть много лимонов… Ли немного медлит, как будто в его голове всё ещё жив голос здравого разума (и то, уже отмирает). Особенно сложно даётся разговаривать и соображать, когда хён садится рядом, на диван, и смотрит в упор, внимательно слушая. Феликсу неловко, но в то же время радостно от такого внимания старшего; ничего другого его не интересует. Поэтому он, набираясь мужества, выпаливает обрадованное: — Наконец-то избавлюсь от веснушек! По лицу ЧанБина не сказать, что он впечатлён, скорее напротив — обескуражен. Одним быстрым движением сводит брови друг к другу, непонимающе дёргая головой. — Что? — и следом: — зачем? — Все всю мою жизнь говорят, что они как грязь… Разве тебе такое нравится? Феликс нарочно тыкает по лицу как можно грубее, пытаясь объяснить всю паскудность присутствия пигментных пятен. ЧанБин не замечает в них того, что замечает Ликс. — А если тебе такое не нравится, то я тогда вообще… — Глупышка, — едва ли слышное, но заставляющее Феликса вздрогнуть. ЧанБин подвигается ближе, протягивая руки и на этот раз гораздо увереннее обхватывает щеки младшего. Сейчас он чувствует, что Ли стал спокойнее, что он начал доверять ему основательнее. Вспоминая картину, нарисованную Мёном, он понимает, что своему мальчику ломануться с такой скалы не даст. Может, руки ЧанБина и в самом деле стоят криво и не способны ничего создать. Так пусть, по крайней мере — попробуют сохранить. Это то, что он решает для самого себя. — Тебе не нужно делать ничего, чтобы мне понравиться, понял? — Почему? — искренне не понимая, хлопает глазами Феликс. Тихое, полушёпотом — «а я уже и так с душой в потолок». — Я п-правда… Нравлюсь тебе? — Нет, — выдыхает ЧанБин с улыбкой, видя, как мило складываются губы рыжего, когда он говорит, краснея, или надувается от испуга, как рыба фугу. Слишком прекрасен, — подойдёт немного другое слово. И пусть Феликс знал, что ответ, скорее всего, очевиден, сомнения оказались сильнее. Они вырывали из рук все одуванчики, обвиняя в наивности. И хоть Ликс никогда не отличался особым талантом создавать придуманный мир, на этот раз попытался бы создать и воплотить в реальность тот, где из оттенков один розовый — его, и второй, уже такой полюбившийся сердцу чёрный — ЧанБина. А если бы он начал строить воздушные замки, то, наверняка… Не смог бы назвать их идеальными без присутствия Со. Феликс заметно опасался прикосновений. В его случае они, увы, и правда могли убить; моментально разлить болезненные воспоминания, как яд по венам — и прямо в лёгкие. Признать, что Ли боролся с желанием протянуть руку к старшему, всё же стоит. А ещё… Хён ведь тоже человек, причём взрослый: он порядком старше самого Ликса; последнему не хочется считать, насколько. Осознание, что ему необходимо что-то больше, чем невинные посиделки, оставалось в голове рыжего всегда. Жаль, что прежде он сам не был способен дать ничего, кроме объятий и боязливых попыток стать немного ближе чем то, что лишь мимоходом было похоже на «рядом». ЧанБин замечал. Но желания и сохранность Феликса были важнее. Со никогда бы его не тронул, не получив согласие. — Тебе всё время причиняли боль? — и он не отрывался от Ли ни на минуту. Младший, кажется, уже и не пытается отвести глаза. Феликс отрывисто кивает, покачивая головой так, как позволяет забавная поза, в которой они застыли, но всё серьёзно. Старается не произносить ничего, потому что уверен — голос предательски сорвётся, от картинок разуму тоже избавиться затруднительно, на грани «невозможно»; а очень хочется. Но ощущая слегка шершавые, грубоватые подушечки пальцев Со на своих щеках — не противно. Они не нажимают на «спусковой крючок», не возвращают ни в одно из времён, которые не звучат как «сейчас». Это даже приятно. — Я могу покончить с каждым из них, — его голос на удивление равнодушен как для вещей, о которых он говорит. — Только скажи. — Не надо, пожалуйста, — нужно разубедить как можно скорее. — Неважно, что это было. Было больно, правда… Но сейчас меня беспокоит совсем другое… Моё тело… И внешность… — Твои веснушки похожи на звёзды, — говорит именно об этом, таком волнующем младшего. — Я вспоминаю о них всегда, глядя на тебя, пусть над головой серый потолок, и сам город засвечен до такой степени, что на небе с балкона даже в три ночи пусто и темно, хоть глаза выколи. Успокаивающе, только вот в уголках собственных загораются те самые созвездия: блестят, сдерживая слезы, однако прорвёт с минуты на минуту. Старший думает, что Феликс — зеркало Вселенной, отражающее лишь прекрасное, и, одновременно — наоборот; чувствуя и храня за семью замками, в себе, всё самое страшное. «Я буду думать о тебе хорошо, несмотря ни на что. Я буду предан тебе, несмотря ни на что», — именно это читается в отражении глаз ЧанБина, в которых удаётся разглядеть и себя самого.

«А если измерение «я люблю тебя» — это всего лишь до луны и обратно, давай придумаем новое словосочетание; в таком случае это будет дальше, чем просто в рамках Солнечной системы. Тогда и боль, напоминающая расстояние отсюда и до Сатурна, окажется песчинкой».

— Хён, мне жаль… Я… Я… Поломанный соулмейт, никудышный. Взгляд напротив не отражает понимания ни о чём из того, что было сказано. — Почему это вдруг? Феликс чуть ли не плачет, не жалуется, но обязан сказать, предупредить: — В моей жизни было много насилия. И ты… Н-не… Не сможешь оказаться первым для меня. Как бы сильно я не хотел… Если бы у меня было другое тело, я бы… — Феликс, — остановить Ли сложно. — Пожалуйста… Не говори так. — Я бы очень хотел…— нервно сглатывает, — с тобой… Но… Если ты откажешься от меня, я пойму, я… Это разрывает всё: найденные и «не» миллиарды планет, шестьсот тридцать девять спутников в Солнечной системе. Все они воспламеняются, но очаги разгораются в глазах Феликса. Линии на радужке прорисовываются вспышками, а потом меркнут под расширяющимися чёрными островками в зрачках. Если бы в глазах Феликса и правда был Млечный Путь — каждая звезда в нём взорвалась бы тоже, пойдя дымом; но оставшись пятном в ночном небе как напоминание. О том, что они были. Может быть тогда они, потерявшись даже тысячи лет назад — смогли бы найти дорогу обратно по этим самым следам. Потому что не зря говорят: соулмейты — это воплощение звёзд, которые однажды умерли ради того, чтобы быть друг с другом на синей планете, Земле. Вся их суть, то, ради чего они рождены — осуществление данного однажды обещания. И эта красная нить скорее затупит каждую пару ножниц и перережет кому-то шею, чем порвётся. При любых обстоятельствах — следы на небе, оставленные ими, приведут к конечной цели. Друг к другу. — Прости меня… Всё в порядке, если хён откажется от него: реальность же и так полностью искривила понимание идеальной пары соулмейтов. Эти двое, правда, никогда не были их представителями. Обладатель огненно-рыжих волос прячет запястья, одно из которых в шрамах — имени ЧанБина там не будет уже никогда. Это тоже повод. Это тоже делает старшему больно, однако Ликс не учитывает кое-что важное: — Я люблю тебя. Поэтому не откажусь никогда. ЧанБин сокращает расстояние, осторожно притягивая к себе. И преодолевая миллиметры, что разделяли прежде — целует. Ли подаётся назад инстинктивно, но руки Со (первая на щеке, а вторая на шее эфемерным касанием), помогают удержаться; а затем желание исчезнуть растворяется насовсем. Плечи, приподнятые в удивлении, вздрагивают. Его губы приятные, но тактильное на заднем плане, ведь вместе со всем прежде мучающим из-под ног проваливается и ощущение реальности. Воздух заканчивается быстро. Волнение выдавливает его вместе с признанием: прямиком из-под рёбер и через солнечное сплетение. И глаза в глаза, стоит ЧанБину отстраниться. Он хотел бы сказать «прости», потому что правда виноват, не сдержался. Видеть младшего плачущим — худшее, и это действие может не зайти дальше попытки успокоить. «Просто хочу» — сильное, но намного слабее чувств, которые испытывает Со. Если Феликс пережил всевозможные бедствия на себе… Именно он виноват в последнюю очередь; хён понимает. И младший, если у них правда когда-то будет, начнёт отсчёт сначала, посчитает первым разом именно тот, когда «по любви», когда вместе с ним. Но разве такое может быть? Реальность кусается. ЧанБин, опять же, хотел бы извиниться, но не успевает. Секунды растерянных гляделок остаются в рамках секунд. Потому, что на этот раз Ли урезает пустоту между ними сам. ЧанБин настойчивее, но Феликс отвечает, стараясь избавиться от тремора в руках. Хён запускает руку в волосы, мягко ведя вверх; успокаивая. Приходится сдержаться, чтобы не выронить стон, но именно это получается плохо. Ли так долго и мучительно мечтал о ЧанБине, что полностью растерян. Что-то давит на рёбра изнутри, расцветает сорняком, ведь вернётся снова, даже если вырвешь — это чувство совершенно ново, заразно как бубонная чума, но прекрасней любого из исходов, хотя Ли не думает, что осознал всё лишь теперь. Он знал давно. Секс для Со прежде никогда не был чувственным, нежным уж тем более. С Феликсом всё иначе. ЧанБин сделает всё для того, чтобы подарить комфорт и всё, что от него самого осталось — защитить, уберечь от тех самых вещей, пусть и не знает о них в подробностях. Он готов убить каждого, кто только посмел к нему касаться. Каждого, кто хотя бы мизинцем дотронулся. Пожертвовать своим всем, забыть о том, как давно один и не чувствовал ни джоуля тепла — всё внимание готов отдать младшему. Укладывает на лопатки, бережно придерживая по-эльфийски тонкие и угловатые плечи. Каждое воспоминание получает свою параллель. Участки кожи, где каждый поцелуй прежде являлся предзнаменованием страданий. Не теперь. Это можно называть безобразным, потому что избавиться от прошлого Феликсу сложно даже сейчас. Но он чувствует, как на каждую рану накладывают повязки. Такие, что заставят даже свежее ножевое, ранившее артерию — затянуться; а при таких обычно не выживают. « — Твой голос на высоких тонах такой сексуальный, пиздец возбуждает». — Твой голос замечательный, Ликс, — улыбается ЧанБин, слегка отдаляясь, чтобы полюбоваться соулмейтом. — Пожалуйста, скажи, если тебе будет больно. « — Ты как настоящая шлюха. Возьмешь в рот у каждого». — Ты уверен, что всё в порядке? — Да… « — Интересно, ты будешь стонать как баба, когда тебя выебут, или… А знаешь, лучше проверим. Постараюсь погрубее». — Я буду нежен. Синяки на коже, которые болят даже после того, как зажили. Пальцы ЧанБина, что приятно рисуют линии от одной родинки к следующей, соединяя в узоры, и прихватывают легонько, но так, что вместо следов на коже остаётся лишь флёр, а внизу живота приятное тягучее ощущение. Холод. Прохладные руки, забирающиеся под футболку на младшем, но горячее дыхание. В груди такой жар разливается при одном взгляде на ЧанБина, что кажется, будто сейчас — снова аномально холодный август, и все чувства гиперболизированны на контрасте. День, когда они впервые познакомились. Если это, разумеется, можно так назвать. Потому что сейчас кажется, словно всё, что до — не с ними. Всё просто как во сне. « — Я люблю тебя». — Я люблю тебя, — когда сказано именно тем, кем нужно, способно на многое. Феликс не думает, что от него сейчас что-то осталось. Когда вот так, под ЧанБином — кружится голова и мутнеет перед глазами, но, почему-то — от удовольствия. И правда, всё иначе. Так может быть… Но только с ним. Он никогда не задавал вопросов, которые могли бы поставить Ли в затруднительное положение. Сегодня — другой случай и, наверное, не зря. ЧанБин оставляет невидимые следы, закрашивая памятью каждый сантиметр, любое его прикосновение — новый пуск механизма. Раздевает не спеша, отвлекая поцелуями в скулы, уголки рта и самое любимое — веснушки. Феликсу стыдно вот так, полностью без одежды, поэтому он просит остаться по крайней мере в футболке старшего. Со понимающе кивает, даря очередную ласку. Младший впервые за столько времени расслабляется, даже прогибает спину, заблаговременно, почему-то, зная, что рука ЧанБина обнимет за талию секундой позже. Ли был прав, описывая старшего как «кто-то накаченный и устрашающий», кроме второго, разве что. Мышцы у него потрясающие, намного лучше, чем выпирающие вместо них рёбра (по мнению Феликса), как у самого младшего. Он ликует почти что осознанно — наблюдать за рельефом Со прежде приходилось только издалека. А сейчас… Можно коснуться, провести аккуратными пальцами, разглядывая набухшие венки на руках. ЧанБин умело проходится по чувствительным участкам. Иронично: опыта полно во многом из-за работы. Он знает, где у людей находится скопление нервных окончаний (помимо всем известных), но сейчас пользуется этим знанием на благо. Надавливает чуть ниже рёбер, на впадинку, и спускается вниз, поцелуями прокладывая дорожку до раздвинутых лёгким движением ног. Худые, длинные и ровные — Феликс идеален, с какой стороны ни глянь. А если объективный в глазах общественных стандартов красоты недостаток и появится — он станет любимой чертой старшего. Пальцы касаются внутренней стороны бедра, и ЧанБина пробирает до костей от: — А-ах…— Ли пытается прикрыть рот, потому что не привык к такому. Старший устраивается между, поглаживая, и даёт понять, что Феликс может быть раскрепощённым. Живущие в соседних квартирах жаловаться не привыкли (хотя в квартире Со если шум и был, то лишь от смеха МинХо), потому что знают, что «хочешь, я убью соседей?» — это к ЧанБину. Натяжение внизу живота становится только сильнее. Феликс не привык просить и получать удовольствие, но с хёном оно и правда как-то само собой. С этого расстояния можно разглядеть лучше. Феликсу и правда жарко, но не из-за температуры (какие-то двадцать градусов в помещении); волосы липнут к лицу, дыхание сбито, но он открыт. Полностью открыт, и в потолок смотреть не только не хочет, но и не может — взгляд только на Со. Тонкие рыжие брови сводятся ближе друг к другу, Ликс хмурится, ощущая в себе первый палец. ЧанБин предельно терпелив. «Хён» — это отныне не просто обращение одного мужчины к другому. Сейчас это обращение к человеку, доверие к которому переполняет. Теперь «Это же ЧанБин-хён» — на подкорке и всему оправдание. И больше не страшно, даже если первично покажется, что больно. Второй, третий… Феликс пытается проявить инициативу, но всё внутри изнывает. — ЧанБин-хён… Пожалуйста, — смотрит как будто с мольбой. Старший и так сдерживается. Едва ли. Кажется, что возбуждение сейчас вдарит в мозги, но нельзя. Он готов ждать столько, сколько потребуется. Феликс просит сам, а значит всё в порядке. Пальцы переплетаются в замок со здоровой рукой, когда Со опускается, по-прежнему нависая над Ли. — Скажи, чтобы я остановился. Если что. И прости… За руку. Ли поднимает уголки губ искренне, кивая. ЧанБин делает то же самое, но взгляд его самый серьёзный на свете. И Феликс тут же жмурится, чувствуя, как пустота внутри прекращает быть таковой. Сдерживается, чтобы не вскрикнуть, но не может себе такого позволить — тогда Со остановится; а он чертовски не хочет, чтобы это прекращалось. — Я люблю тебя. Безумно необходимые слова обжигают уши, перед глазами белые пятна, а по коже скачут мурашки. ЧанБин не спешит двигаться, позволяя привыкнуть, параллельно умудряясь оставлять мягкость на коже. Отвлекает, цепляя губами шею, мочку уха, а затем снова скулы. Феликс самый прекрасный для него. Мальчик с поляной веснушек на лице, что могли бы найти своё место даже на небосводе. С тонкими женственными кистями, за которые хочется придерживать, чтобы не упал; но боясь сломать. С рыжими, как пламя, натуральными волосами; так хочется разубедить его, забрать все мысли о том, что нечто столь прекрасное может быть некрасивым. Если мир вокруг сер, то Феликс — стакан цветной краски (оттенки которой на удивление не смешать), которую добродушно опрокидывают прямо на ЧанБина. Если мир вокруг холоден, ЧанБин — та самая желтоватая лампа (со всей скрытой заботой в своих действиях), которая согреет даже в самом холодном месяце зимы. На самой холодной точке земного шара. Феликс обнимает старшего крепко, когда он начинает двигаться достаточно медленно. Ли ощущает весь трепет, а посему не боится и не плачет. С хёном-то не страшно ни капли.

Жаль, что уже поздно.