stars meonji

20 октября 2020 года.

Солнце целует спутанные рыжие волосы, блеском отражается на впалых щеках, веснушки на которых стали лишь ярче (слава Богу, что все лимоны пойдут на чай). За окном на прежнем месте ни пустыни, ни океана — ничего нового, разве что привычный вид многоэтажек и небо над ними же, притянувшее аномально ясную погоду. Зверский холод возле форточки всегда ощущается сильнее: ветер свистит сквозь незаметные глазу щёлки, а Феликс, сидя на подоконнике, прижимает к себе оба колена. Нежится под уже прекратившими греть лучами, но они по-прежнему напоминают о былом тепле — парадоксально — холодного лета; а речь ведь вовсе не о температуре. В свободном свитере ЧанБина тепло, как будто сейчас не осень, и Ли уверен, что из-за Со в доме всегда уютно, хотя сам он тоже старается наводить порядок, как может. ЧанБин помогает сменить лангету, потому что рука, всё же, ещё не в порядке. Именно в эти короткие мгновения, когда хён ближе обычного, Ли удаётся разглядеть все черты; даже цепляясь вниманием за опущенные уголки глаз без двойного века и сталкиваясь с ними же, Феликс не может дышать ровно. Мгновенно отводит свои, стеснение же всегда на месте. А хён, каким бы близким ни был, кажется дальше Сатурна, когда смотрит вот так — но это не плохо. Потому что у Феликса, наверное, именно по-хорошему сводит все внутренности. — Всё ещё больно? — Только когда сильно давлю. Со не раз замечал, как младший шипит, по привычке толкая дверь левой рукой. Может, если бы не невнимательность, он бы снял повязку ещё пару недель назад. Старший так мягко и аккуратно перебинтовывает, что Феликс готов забыть, кто именно хлопнул дверью два-три раза. Запах наступающего на пятки городу мороза, ощутимого на уровне костей, и одновременно с ним мысль, что им это нипочём — сравни чуду. Само солнце, очерчивающее скулы, падающее треугольными фигурками по вине занавески… Ли кладёт кисти на плечи старшего и сам впервые не отшатывается от своего же такого смелого решения. Сокращающееся расстояние между ними заставляет забыть о печальном виде за окнами. — Ты бы смог жить в очень холодной стране? — почему-то спрашивает Ликс, будто бы нарочно не успев дотянуться до губ напротив. — Например? — внимательно разглядывает младшего ЧанБин, внемля каждому слову, пока ресницы озадаченного, часто моргающего Ли, подрагивают. Кажется, что он мысленно записывает каждое слово, сказанное Феликсом, чтобы сохранить на жёстком диске памяти и прокручивать на повторе, словно материально существующую кассету однажды. — Хм… — мнётся Феликс, подходя к простому вопросу, возможно, даже серьёзнее, чем нужно. — Может… Аляска? — Не люблю холод, Феликс, — признаётся Бин, — но если бы ты хотел поехать туда, я бы согласился. — Значит тебе не нравится и Сеул? Он мне порой кажется холоднее Северного полюса. Со медленно качает головой, не отводя взгляда. — Всё равно, какое место, если ты рядом. Феликс улыбается, но почему-то продолжает допрашивать: — Почему ты не любишь холод? — Во мне самом его достаточно, а так неинтересно. «И без тебя я совсем замёрзну. Если же ты будешь рядом — как единственные условие продолжать даже не отягощённую смыслом жизнь — я рвану за тобой хоть в знойную Африку, хоть в воды ледяной Антарктики». — А я никогда не думал о том, что хочу уехать… Но последнее время мысли стали навязчивее и страннее. — Хочешь, уедем отсюда? — Мне стоило бы закончить школу, — вспоминает слишком поздно Феликс, однако вместе с тем примерно прикидывает, через что ему снова придётся пройти. — А лучше забудь, что я сказал, пошла она подальше. Хён, — на секунду умолкает Ли, поправляя прядь тёмной чёлки, — если захочешь, выберем самую тёплую. Италия? «Но если тебя не будет, мне даже Ад покажется холодным». ЧанБин без лишних возражений обнимает крепче, прижимая к себе. От того, что младший на подоконнике, даже удобнее. Ладонь Со зарывается в густые волосы, лаская. — Мы обязательно поговорим об этом серьёзно, но сейчас я должен идти. Прости. Феликс не задаёт вопросов о работе. Просто знает, что раз в неделю в ванную нельзя заходить без спроса. Входная дверь хлопает, обещая оставить рыжего в одиночестве на ближайшие, как минимум, пару часов. Однако излишне невинные прикосновения к волосам, уголкам губ и щеке напоследок, живы в памяти не только спустя минуты — гораздо продолжительнее. Улыбка младшего исчезает, глаза тускнеют. По перебинтованной руке ползёт маленькая Божья коровка — настоящее чудо для конца дождливого октября, пусть на него и выпал один ясный день. Протягивая здоровую ладонь, он (который и мухи не обидит) снимает её, не спрашивая, что существо забыло в квартире с закрытыми окнами. А затем… Раздавливает, превращая в пыль одним движением. *** — Говорят, что каждая звезда — это чья-то душа. Все мы были ими, прежде чем оказаться здесь. Представляешь, какой путь мы прошли прежде, чем разговаривать, сидя вот так, на остановке? Хан покачивает ногами, которые, уморительно — не достают до пола, пока он сидит на скамейке, ожидая автобуса. Они с Ли снова встретились. Общий район, да и обоим в больницу. Ликсу с рукой, и ДжиСону, может, тоже. Автобус «26», как назло, всегда приходится ждать долго. Феликсу-то и пешком пройтись не в лом, но сегодня интуиция не подвела. — Не знаю, о чём говорят приверженцы «Теории Большого взрыва», школу я бросил. Зато верю, что всё в мире не просто так. Я склоняюсь к тому, о чём говорят в книгах вне образовательной программы. Если представить, что все мы были звёздами и когда-то друг друга знали… Феликс не может осознать, в какой момент их общение стало чем-то настолько обыденным и самим собой разумеющимся (как у супер-близких друзей), что они без зазрения совести прямо сейчас показывают свои запястья и размышляют о вечном; хотя Феликс почти всё время молчит. Но запястья… Ещё и когда у одного пустое, а у второго вообще шрамы. — Миллиарды километров пустой мглы в виде космоса были домом, в котором звёздам было предназначено сиять ярче всего вместе с кометами, другими планетами и формами жизни. Их тела, наверное, и тогда умели любить, по-особенному дышать или говорить на каком-то из своих языков, но все эти звёзды в итоге превратились в нечто новое, не оставив и следа на ночном небе. Представь, что однажды какой-нибудь сверхмощной и любой другой безымянной звезде пришлось пойти на двойное самоубийство, желая появиться в более удобном месте. Ради чего-то. Ради кого-то. И пыль, которая осталась от взрыва — это мы сейчас… Разве не романтично? Ли хмыкает, кивая скорее скептически. — Если звёзды умели говорить в тот момент, — почему-то выдерживая мгновение тишины, он прикусывает губу, плотно вжимая ногти в деревянные доски от лавки, — то теперь знают, что обещать встретиться друг с другом в следующей жизни лучше не стоит. — Почему? — недоумевает Хан. — Раз умерли только ради этого, то… — Потому что никто не знает, при каких обстоятельствах это случится. *** Уголки губ ползут вверх сами собой. Грубоватое, но довольно милое: — Раз для тебя это так важно, то я решил… И джисоновское: — МинХо, твою же… — в ответ. Они смеются взахлёб, валяясь на диване, пока рисуют на кистях друг друга чёрным маркером; выводят таким же идеальным почерком, каким нарисованы метки соулмейтов. Всё тело Хан-и замирает в предвкушении, и он сам даже зажмуривается, считая до трёх, хотя совсем не больно. Скорее волнительно — прямо сейчас, пусть и смоется скоро, на его руке появится имя. — Ли МинХо, — довольно кивает брюнет, оставляя лжеметку выглядеть предельно реальной. ДжиСон переворачивается на спину, поднимая руку над головой, чтобы рассматривать с ребяческой радостью. — Как врождённая, — подмечает Ли, ведь если свои навыки рисования сам не похвалишь, этого не сделает никто. — И похоже это не лечится, — подхватывает Хан, спеша нарисовать своё имя на запястье МинХо. — Хан ДжиСон, — повторяет МинХо как мантру, пока Сон хихикает: — Спасибо, но я пока ещё помню своё имя. Ли не может описать, почему он, прожив добрые двадцать пять лет как истинный бабник с чистым запястьем, ощущает бабочек, нарисовав фиктивные каляки-маляки, да ещё и с именем, прости Господи, малолетки. Сейчас на последнее плевать. Струны души отыгрывают лучшую в его жизни мелодию, заставляют забыть обо всём том «до» из прошлого, которого могло бы и не быть. А на задворках сознания уже правда… Всё лишнее стёрто. — Ты мой соулмейт, — но почему-то это звучит не как шутка, а как попытка распробовать, проникнуться. И это определённо нравится обоим. — Ты — это что-то гораздо большее, — поворачивает голову ДжиСон, засматриваясь на Ли, что так же уходит в прострацию. Их пальцы переплетаются, пока Хан-и пытается уточнить, но в итоге просто мычит в поцелуй:

Ты человек, которого я люблю целиком и без всяких болезненных «но».

— Знаешь, МинХо, — ДжиСону бы хотелось, чтобы это имя не было нарисовано, чтобы оно правда оставалось на его руке как на своём месте. — Мой друг говорит, что лучше не обещать встретиться в следующей жизни. У них отключили свет из-за ДжиСона, забывшего оплатить счета. Простыни мятые, но нагретые после затяжного дневного сна в одной кровати. И всё так по-домашнему, как не было, даже когда Хан жил в своём роскошном особняке. — Он прав. У нас же есть эта. С чего это ты говоришь о таком?.. — МинХо перекатывается на бок, подпирая щёку ладонью, пока внимательно слушает. — Даже если в рамках этой… Я не хочу, чтобы с нами что-то случилось, — ДжиСон и правда переживает, но пустяком это назвать не удаётся. ДжиСон не поворачивает голову, рассматривая потолок, но вот Ли делает наоборот, разглядывая лицо младшего так, будто боится пропустить хотя бы сантиметр. Если всё это — воспоминания в перспективе и ничего более, он не хочет знать. Жизнь макает в самое кровавое месиво, бросает в пекло с размаху, так что загадывать не хочется. «По головам» приравнивается к «по трупам» — не дай Боже ДжиСону убедиться в этом на собственной шкуре; ему не надо даже знать в подробностях, пусть рассказано и было много. Его друг прав… Ничего «вечного» нет, и обещать это кому-то так же бессмысленно. Но почему с Соном всё хочется сделать иначе? Нарушить каждое своё правило, которое прежде спасало жизнь. Почему чистое запястье, заставлявшее ощущать себя пустым местом, сейчас кажется лучшей наградой? Потому что… МинХо понимает, что будь там чьё-то другое имя — это был бы не ДжиСон. А что может быть страшнее? Что может сломать его сильнее, чем его отсутствие? — Я не могу обещать на десяток тысяч лет вперёд, к сожалению, — МинХо приподнимается, ДжиСон точно так же, на локтях. Ладонь подобно морскому бризу — едва ли ощутимо касается щеки, размеренно, будто убаюкивает все страхи, поглаживая большим пальцем. Будто вселяет веру в преждевременно пропавшее будущее. — Но я даю слово, что буду рядом с тобой так долго, сколько только возможно. «Я тоже», — остаётся на губах ДжиСона, но МинХо опережает: — Хочешь, мы… Сделаем парные татуировки? — На запястье? — глаза загораются сильнее прежнего, но так же быстро показывают поселившиеся сомнения: — Так… Получается, что я забуду имя… Хочется сказать «соулмейта», назвать вещи своими именами, вот только… Правде нужно смотреть в глаза, а не на окровавленные руки, вырвавшие надежду из собственного сердца однажды. Правда болезненная, но если не набраться смелости и не шагнуть в её бездну — вместе с прошлым она загубит ещё и будущее. ДжиСон любил по умолчанию, но, на самом деле — ни разу не встречал этого человека. Не знал, предпочитает он кофе или чай, закатывает рукава рубашек выше локтей или нет, что он любит есть на завтрак, обед и ужин, какая музыка ему нравится и понравились ли бы песни ДжиСона; разумеется, что понравились бы. Младший просто купался в чувстве предвкушения, мечтая об образе, что придумывал разум. А МинХо… Он настоящий. Он любит чёрный кофе с пенкой (которая переливается через турку по утрам, когда ДжиСон отвлекается на поцелуи старшего); ненавидит гулять по улице утром, рубашек не носит вовсе, а волосы почти никогда не зачёсывает назад; любит металлику и кошек, одна из которых осталась жить с мамой, а женщина так и не простила его. ДжиСон знает о МинХо одновременно так много и так мало, что задыхается сильнее в любви настоящего, чем в боли по утраченному и тому, с кем они «не случились», но привычка-то осталась. Сперва казалось, что отдавшись кому-то физически удастся забыться, однако это «что-то» вышло из-под контроля. Хан правда влюбился. Избавиться от привычного почти нереально, но он готов попробовать: — Я согласен. — Если ты хочешь запомнить имя соулмейта, то я пойму, — и МинХо правда понимает, пусть даже такие чуждые ему чувства. — Можем не делать тату. Я могу сделать один. — Нет, — легонько крутит головой блондин, улыбаясь, пока длинные пальцы МинХо гуляют в его волосах, периодически спускаясь ниже, чтобы успокаивающе погладить шею, согреть, — я хочу с тобой. Только давай… Я скажу тебе его имя, а ты напомнишь, если мне вдруг захочется подумать об этом. Не захочется, но… Мне просто будет спокойнее знать, что он был и что у него было имя. Что это считалось частью моей жизни однажды. — Я обязательно напомню, — соглашается МинХо, — если захочешь. Как его звали? ДжиСон улыбается, проговаривая то, что вскоре забудется: — Кристофер Бан. ***

21 октября 2020 года.

Феликс оглядывается, попутно благодаря ДжиСона за то, что пошёл вместе с ним. Квартира, в которую он боялся вернуться, должна быть пуста: Ли специально сверился с рабочим расписанием убойного отдела. Кан, согласно графику, вернётся домой ещё не скоро, посему остаётся надеяться на удачу. Забрать тёплые вещи и обувь, что младший наспех запихнул под шкаф в удавшейся попытке бегства. — У тебя с ним, наверное, не очень хорошие отношения, — делает верное предположение Хан. — Я бы хотел, чтобы мы вовсе друг друга не знали, — очевидно, — так было бы проще всем. Ли не копается долго: «вскрывает» свой чемодан одним движением молнии и сразу же вытягивает пару свитеров. Носить вещи ЧанБина до конца времён тоже неправильно, пусть Феликс и без ума от белого свитера, который сейчас на нём. — Здесь так чисто, — шепчет ДжиСон, шагая по комнате и даже ради эксперимента проводит пальцем по паре поверхностей. — Ни пылинки. — Да, он всегда был педантом, придирающимся к чистоте. Феликс говорит об этом без задней мысли, но осознание приходит как-то само, с опозданием. Он вспоминает об этом слишком поздно: ДжиСон прав — здесь чисто, ни пылинки. Даже пятки без носков прилипают к скрипящему после моющего средства полу. Значит мыли недавно. А раз недавно, то… Ли вздрагивает от звука проворачивающегося замка ровно в то мгновение, когда перед глазами загорается красная строка «он всё знает, уходи отсюда». Потому что… …Он точно заметил обувь, что стояла под шкафом. — Нет-нет-нет… Не сейчас… — Что? — Хан растерян не в равной с Феликсом степени, однако это лишь от незнания, вовсе не от смелости. — Он пришёл? Ещё же всего около трёх часо… Плечи Ли поднимаются на выдохе неестественно высоко, потому что лёгкие не умудряются уместить в себе столько воздуха, сколько нужно, чтобы взять себя в руки. Сохранить разум если не холодным, то хотя бы просто прохладным — удаётся на рваном выдохе: — Спрячься, — едва ли отделяемый от тишины шёпот младшего заставляет ДжиСона послушаться. Блондин залезает в шкаф, потому что он относительно большой и уже отчасти забит вещами, за которыми можно спрятаться. Дверки хлопают, и от присутствия не остаётся ни следа, вот только сам Ли, замеривший в центре комнаты, не успевает спрятаться. Он нагибается в последний момент, чтобы заползти под диван, но… — Феликс, — потрясение в низком голосе наиграно, — не ожидал от тебя такого. Неужели… Всё-таки соскучился? Ли сглатывает громко, замирая, пока судорожно соображает, что ему делать. Кан ни за что не упустит возможности. Феликс помнит, как внимательно читал статью про то, что стоит делать в случае встречи с дикими животными. Если ты наткнёшься на медведя: ни в коем случае не оборачивайся к нему спиной, ведь он увидит в тебе добычу. При встрече с волками, их можно напугать громким звуком, ты с высокой вероятностью справишься, просто став страшнее их. Но Феликс не может быть страшнее психологически неуравновешенного Кана, и не иначе как добычей в его глазах останется навсегда, даже если будет смотреть в упор увереннее. Как со змеями, к сожалению, не получится тоже — «просто не двигаться» — по праву не рабочий вариант. Только облегчит задачу. — Почему даже не дождался моего прихода в прошлый раз? Разве это вежливо — приходить и уходить без предупреждения? — он делает шаг вперёд, Феликс же — точно такой же протяжённости, только назад. — А я, знаешь ли, скучал. Очень жаль, что все эти годы ты, кажется, смотрел на меня не под тем углом. От Кана не поможет ни белый круг, начертанный мелом, ни соль, ни святая вода. Он — это просто новый уровень, для которого нет решений. Человеческая форма слова «одержимость кем-то, кем не повезло стать Феликсу». Ли понимает, что оказывается загнан в угол. Он знал, на что шёл, когда собирался переступить как минимум порог этого подъезда, но не думал, что попадёт в одну из всех возможных вероятностей — прямо в лапы к зверю. Жутко и предсказуемо — младший прекрасно осознаёт, что случится дальше. Если не помогут молитвы, крики, сопротивление и даже соль с ладаном — остаётся только одно. Единственная надежда на шпильку, что держит отросшие за месяц волосы. Никак не на ни в чём невиновного ДжиСона, спрятавшегося в шкафу; Ли безумно жалеет, что втянул его во всё это, и что в худшем случае Хан может стать свидетелем не самой приятной картины. Разве что, если Кан увидит и его, то одним изнасилованием не обойдётся. Пятки упираются в бардачок у кровати — Ли больше некуда отступать, зато мужчина уже глаза в глаза. Сокращает сантиметры, заискивающе засматриваясь на Феликса. Рыжий вздрагивает, когда слышит обжигающий шёпот уже на ухо: — У тебя что, кто-то появился? Только не говори, что это так, — он явно раздражён, но пытается скрыть это за самодовольной ухмылкой. Ли помнит его реакции до прожжённых мелочей, чтобы понять, что всё очень плохо. — Ты ведь никогда не был шлюхой. Запомни раз и навсегда. Я — единственный, кому ты доступен. Ты — мой. Понял меня? Раньше с этим было проще мириться. Ничего не поделаешь, если кто-то сильнее и авторитетнее: нужно просто закрыть глаза и представить, что ты не здесь и не сейчас. Но ведь теперь у Феликса есть соулмейт. Как он посмотрит тому в глаза, зная, что даже не попытался сопротивляться? Нет, как раньше больше быть не может. Ли закрыл бы уши и начал не петь, а кричать, срывая горло, все известные ему заедающие, бессмысленные песни, лишь бы не слышать чего-то настолько мерзкого. И правда ведь: первым, кто его сломал — был Кан. Это он положил начало всему. Отсутствию сопротивления, страху, изуродованному телу, тысячам попыток самоубийств, пусть и неудачным. Неужели неудачным только ради того, чтобы снова оказаться безвольной куклой в его власти? — А что, если да? — поднимает глаза паренёк и смотрит с нескрываемой ненавистью. — Ты использовал меня достаточно лет, чтобы наконец-то оставить в покое. Почему ты не можешь просто сделать это и забыть? Я даже не пойду в полицию. — Что за идиотскую ересь ты несёшь? Ты считаешь, что кто-то из моих коллег поверит в бред малолетнего сироты, у которого в медкарте красным расписаны всякие расстройства? Тебе, а не мне, который тебя фактически вырастил и заменил тебе родных после их же смерти? Сейчас я всего навсего хочу построить с тобой семью, неужели ты не понимаешь? — Поэтому так ждал, пока что-то случится? — бьёт наотмашь словами. — Так хотелось продолжать насиловать меня, только с оговоркой в документах, что при браке это станет законным? В светло-карий будто взрывается нефтяной бак. Феликс, пусть и в переносном смысле, но спустил курок пистолета, наставленного на свой собственный висок. Он прикусывает губу, осознавая, что лишь подлил масла в синее пламя. Пеняет на себя за сказанное за секунду до того, как его валят на чистые простыни. — Неблагодарная блядь! — вскрикивает Кан, придавливая хрупкое тело младшего своим, чтобы без особых усилий отвесить мощный удар по щеке. — Тебя трахали полгорода, а я единственный, кто принимает тебя, несмотря ни на что. Я был твоим первым и буду твоим последним. Запомни, — вцепляется в шиворот и трясёт, будто пытаясь привести в себя. Его движения настолько смазанные, быстрые и грубые, что Ли остаётся только жмуриться, пытаясь выпасть из реальности во время очередного удара и напоследок в момент, когда тот копошится уже с ремнём: — Запомни, кому ты принадлежишь! Кан резко разводит тонкие ноги, устраиваясь между, и крепко придавливает тонкую шею; его ладонь превосходит её в размерах. Тем временем ДжиСон, что плотно закрывает свой собственный рот, чтобы не издать лишнего звука, слышит всё донельзя отчётливо. «Что вообще происходит?» — догадается и дурак. И старшему на один день Хану безумно от осознания того, что произойдёт с его другом в следующую же секунду. — Запомни, что только я могу видеть тебя таким! Краснеющим, стонущим что от боли, что от удовольствия, безвольным, — его лицо выглядит сумасшедшим, а Ли плотно сжимает шпильку, которую успел вытянуть из рассыпавшихся шёлком огненных волос, пока падал. Кан зря не держит за руки — занят тем, что пытается задушить. — Только я могу дарить тебе успокоение и причинять тебе вред. Рыжий принимает тот факт, что ему придётся убить человека. В противном же случае убит будет он сам. — И я буду делать это всегда, когда захочу. Сделаю это с тобой прямо сейчас, ты ведь тоже этого хочешь, да? — грязно ухмыляется он, расстегивая ширинку. — Я вижу, Феликс, я вижу! Твои желания замыкаются только на мне. Ли вытягивает руку и прикладывает все силы, чтобы замахнуться. Он хотел бы зажмуриться, но боится, что не попадёт, поэтому даже не моргает, целясь прямо в вену на шее. — Ты — моё! Словно какая-то вещь. И все звуки, разрывающие разум, заставляющие гореть маленькую вселенную пламенем агонии — стихают в миг. Зрачок сужается в полной немоте, когда на расстояние между парой глаз падает багровая капля. Она стекает ото лба прямо к переносице, пока лицо Феликса каменеет, а собственная рука со шпилькой замирает в воздухе, так и не коснувшись чужой шеи. Вместо этого в ней торчит канцелярский нож. ДжиСон вытягивает молниеносно. — Твою же… Феликс следит за теми секундами, когда идеальное, скульптурное лицо Кана будто тускнеет, теряя привычную ему гадкую ухмылку. Кровь на месте вытянутого ножа бьёт фонтанчиком, на этот раз дополняя ту единственную каплю, что упала на переносицу Ли первой. Ныне она окрашивает не только всё его лицо, но и расцветает пятнами на белом свитере. Тело следователя бездыханно валится прямо на Феликса, что застыл с такими же потерявшими человеческие чувства глазами. — ДжиСон, т-ты… Мы…