Погода в доме

После белой вспышки, освещающей комнату ослепительно-ярко, сразу бьёт гром. Раскатисто, гулко, будто что-то тяжёлое съезжает вниз по железной крыше прямо над головой. Тёма, как был, в одной футболке, подходит к окну, тянет ручку вправо. Занавеска тут же надувается, норовит запеленать Тёму — он откидывает её вбок, подставляет лоб, горло ветру, опираясь руками о подоконник. Дождя всё ещё нет. Коленки, пятки мёрзнут, по спине ползут мурашки. Снова вспышка — видно кусты малины, которые Тёма сегодня обрывал, видно, как ходят ходуном, раскачиваются ветки яблони. Всё пропадает, опять темно так, что руку вытяни перед носом — не разглядишь. И грохочет, не успокаивается. Свежо, пахнет травой, ещё чем-то, едва уловимым, терпковатым. Так пахнет гроза даже в городе, где этот запах почти теряется в запахе мокрого асфальта, в выхлопах машин. Тёма хмыкает, вспоминая, как пару месяцев назад сидели за пивом в гараже, пока лил дождь и громыхало. Площадка перед гаражами превратилась в сплошную лужу, не пройти, майку Руса, промокшую насквозь, сушили на верстаке, и Рус, ухмыляясь, светил голым торсом, а на коленях у него сидела его тёлка, вздрагивавшая и прижимавшаяся к нему всякий раз, как доносился гром. Что она забыла в гараже, Тёма уже не помнит, зато её третий размер под мокрой, облепившей кожу блузой, и собственная лёгкая зависть к Русу отложились в памяти. За спиной слышны тихие шаги, что-то щёлкает. Шорох, опять шаги, уже совсем рядом, и Тёме на плечо ложится тёплая ладонь. — Свет отключили, — негромко произносит Валентин, — хотел куртку твою найти. Не холодно? Рука спускается ниже, к голому бедру, Тёма слышит вздох, не то укоряющий, не то одобрительный. Тёма мотает головой. — Ну, смотри. Рука соскальзывает с его бедра, Валентин так и стоит позади, чуть в стороне, касаясь Тёминой спины плечом. Снова полыхает, и, пока не загрохотало, слышно, как листва шелестит — будто шумный вздох, и стучит, стучит: тихо, вкрадчиво — по траве, в ветвях, дробно и звонко — по карнизу, по крыше. Тёма вытягивает руки, подставляя ладони под холодные струи. Высовывает было и шею — его окатывает так, что он тут же подаётся назад, стряхивая с волос капли, фыркая. — Тебя так и тянет вымокнуть, — вздыхает Валентин. — Помнишь, что я говорил о простуде? — Да с чего мне простужаться, — Тёма опять фыркает, — я ж не младенец, чтобы от такой ерунды… Громом шибает так, что Тёма дёргается от неожиданности, концы мокрых прядей щекотно, неприятно скользят по шее. — Ого, — усмехается Валентин, его тоже, кажется, впечатлило. — В последний раз у нас гроза была, кажется, в прошлом году. Вот что значит редко, но метко. Тёма не отвечает, пытается собраться с мыслями. Вот если б был Тёма тёлкой… ну да, дурацкая мысль, дурацкая и стрёмная… короче, так: была бы на месте Тёмы тёлка — ну хоть та девочка Руса, она бы наверняка повернулась, прижалась к Валентину, утыкаясь щекой ему в шею. Типа потому, что страшно, а вы большой и сильный, товарищ полковник — обнимите. В волосы чмокните, в макушку, чо уж там. Вот только Тёма грозы не боялся даже в пять лет. И ещё кто тут большой и сильный: он, может, покрепче Валентина-то будет, жилистого, поджарого. И с хуя ли ему на своём месте кого-нибудь представлять? Это, блять, его место — рядом с Валентином, у распахнутого окна Валентининой дачи, из которого тянет холодом и влагой. Так какого хуя он про это думает? Не про тёлку Руса, в смысле, а про то, как обнять, и нырнуть под руку, и… Молния прорезает комнату — Тёма как раз поворачивает голову, в белом свете смуглое лицо кажется бледным, глаза — совсем чёрными. Пронзительными. Будто Валентин и в темноте видеть умеет. — Задумался? — тихий голос, ладонь дотрагивается под лопатками — сквозь футболку еле чувствуется. Тёма кивает. И быстро, чтобы не дать себе засомневаться, разворачивается, обхватывает Валентина за пояс, наклоняется, вжимаясь лбом ему куда-то под подбородок. Как с мостков летит в холодную воду. Под рёбрами колотится заполошно, глаза норовят зажмуриться, но белые вспышки просачиваются сквозь сомкнутые веки, и гром прокатывается по ушам. А тёплая ладонь Валентина гладит, гладит по спине, успокаивая, убеждая, и, кажется, Тёма не боится не только грозы.