Научиться любить

      Когда Урса открыла глаза, то за окном уже сгущались сумерки. Первое, на что упал ее взгляд — обеспокоенные лица родителей, нависшие над ней и внимательно изучающие едва ли не каждый мускул на лице. На лоб Урсы опустилась холодная тряпица, судя по характерному запаху, смоченная в одном из отваров матери, и девушка блаженно выдохнула. Стоило только Рине увидеть, что дочь в сознании, как она, словно наседка, тут же принялась самозабвенно причитать: — Слава Агни, очнулась! Вот уж бедовое дитя! Сколько тебе говорить, чтобы ты не ходила без платка? Немудрено, что из-за своей безалаберности ты получила солнечный удар. Хорошо, что тебе помогли, ох, я точно не выдержу и однажды… — Как…как долго я пролежала без сознания? И как оказалась дома? — Урса еле ворочала языком: во рту пересохло настолько, что кажется, у нее там обосновалась по меньшей мере пустыня Царства Земли. Того и гляди песком плеваться начнет. Рина переглянулась с Джинзуком, который, подавая дочери стакан с водой, взял слово: — Тебя мальчишки нашли посреди улицы уже без сознания. Побежали за Икемом, он-то тебя и принес. Это было пять часов назад. — О, — только и могла вымолвить Урса. Интересный поворот. Как она оказалась посреди улицы, если была совсем рядом с самым-опасным-местом-во-всем-мире? Голова отозвалась тупой болью, когда она постаралась сесть. Тело сковала неприятная слабость, мышцы ныли. — А…девочка? — Какая девочка? — спросил отец, с любопытством глядя на дочь. — Ну девочка, она еще в дорогом платье была. Заляпанном грязью, правда, что для юной леди — верх неприличия, — рассеянно пробормотала Урса, бездумно скользя взглядом по стенам и потолку, словно желая за что-то зацепиться. Родители опасливо переглянулись. — Не было там никакой девочки. Тебе привиделось наверное. На таком солнце еще и не то померещится. — Но как же? Она мне еще выдохнула в лицо дым! Вероятно, она маг огня, только у дыма запах был необычный какой-то… Вы что, мне не верите? Взгляд Урсы заметался от одного родителя к другому в поисках понимания, но те только удивленно смотрели на нее, будто она несла какую-то несусветную чушь. — Дорогая, — осторожно, как к умалишенной, обратился к ней отец, — ты просто перегрелась на солнце. Никаких девочек в дорогих нарядах в деревне нет, не было и быть не могло. Наверняка ты услышала от кого-то слухи про королевскую семью, прибывшую вчера в Хида, вот твой разум и сыграл с тобой злую шутку. Тебе стоит еще немного отдохнуть. Сейчас мама даст тебе отвар, и ты быстренько поднимешься на ноги. — Но… — Ах, Урса, — прерывая всякие попытки возразить, нетерпеливо обратилась к девушке мать. — Дочка, давай прекратим расспросы, не имеющие абсолютно никакого смысла! Ты дома, с тобой все хорошо, и в такую жару впредь ты не будешь ходить с непокрытой головой. Сейчас предлагаю закрыть тему и поужинать. Урсе много чего хотелось сказать, но она решила промолчать, ибо тон матери отчетливо дал понять: молчи, если не желаешь скандала. В последнее время мама была какая-то…нервная, и злить её особого желания у Урсы не возникло. Она задумалась. Быть может, и вправду померещилось? И девочка, и странный разговор. Все-таки солнечный удар — это не шутки. В конце концов, дождавшись одобрительного кивка дочери, родители удалились на кухню, оставляя ее один на один со своими мыслями. Как-то все это очень подозрительно. Она прекрасно помнила, что шла домой, помнила крик и то, что она подошла совсем близко к деревьям, плотным кольцом окружавшим их деревню, ведь там плакала девочка. Да и кто бы не пошел? Как не помочь ребенку? Помнила Урса и удушающий запах дыма, который выдохнула девчушка ей в лицо сразу после того, как сунула в руку ленту… Лента, точно! Девушка ухватилась за последнюю мысль как утопающий за соломинку. Если все было правдой, то подарок должен быть при ней, соответственно, она не сошла с ума. Правда, оставался вариант, что родители могли забрать «подарок», однако Урсе хотелось верить, что удача на ее стороне и они этого не сделали. Мысли снова тревожно заворочались. Было что-то не так. Во всем сегодняшнем дне. Нечто неуловимое с первого взгляда, но достаточно очевидное, если приглядеться внимательнее. Девушка сунула руку в карман платья — сначала в один, затем — в другой, но к вящему разочарованию ничего там не обнаружила. Пусто. Неужели правда приснилось? — Милая, к столу! — крикнула Рина из кухни. Урсе ничего другого не оставалось, кроме как подчиниться, ответив краткое: «Иду». Вяло жуя рыбу с овощами на пару, Урса пропустила мимо ушей слова отца, обращенные к ней, но, получив ощутимый тычок в бок от матери, очнулась: — Да? Прости, пап, я задумалась. Глава семейства прокашлялся, прежде чем заговорить: — Икем спрашивал наше благословение на вашу свадьбу, дочка, — отец хитро улыбнулся, глядя на дочь, которая вся обратилась в слух. — И… мы с мамой ответили согласием. Будем рады погулять на вашей свадьбе и понянчиться с внуками! — Правда? — все тяжелые и неповоротливые, словно камни, мысли отступили под натиском радостной новости. — Это же…это замечательно! Ох, мам, пап, я так люблю вас, спасибо! Спасибо вам, тысячу раз спасибо! Дальше остаток вечера прошел в обсуждении свадебных хлопот. К торжеству нужно будет столько всего сделать! Но это кажется сущим пустяком на фоне грядущего счастья. Впереди — долгая и счастливая семейная жизнь с любимым и их детьми. Урса бы хотела ребенка. Или даже двух. Хотя это не было столь важным — от любимого человека она бы родила и двух, и трех детей. Главное — быть рядом с Икемом. Урсе вдруг подумалось, что все происходящее с ней напоминает счастливый сон. А снам ведь простительны странности, как и нежелание просыпаться, если в них ты действительно счастлив.

***

      Первая странность, которая дала трещину в атмосфере счастья, побудила Урсу начать сомневаться в правдивости происходящего, основательно подрывая безоблачное настроение. Буквально тем же вечером, отходя ко сну, девушка обнаружила подарок «потеряшки» у себя под подушкой. Сказать, что Урса была в шоке — ничего не сказать. Она просто сунула руку под подушку, ища более удобную позу для сна, и когда пальцев коснулась прохладная гладкая ткань, Урса усилием подавила крик. Ощущение было такое, будто она коснулась не ленты, а по меньшей мере змеи. Первая мысль мелькнувшая в сознании принесла с собой облегчение. Она не сумасшедшая. Ура! Все это действительно произошло в реальности, а не в бреду. Даже несмотря на логичность объяснений родителей, глубоко в душе Урса сомневалась в правдивости версии с солнечным ударом. Она отчетливо помнила, что сошла с улицы и была совсем рядом с лесом. Если она действительно получила солнечный удар, то каким образом оказалась посередине улицы? Ну не могла же она вернуться на дорогу, чтобы драматично грохнуться в обморок, для облегчения оказания самой себе первой помощи в перспективе. На этом позитивные стороны «проблемы» закончились. Это была не единственная странность, как ни крути и не отмахивайся. Просто до сего момента она не позволяла себе задуматься об этом. Вот взять хотя бы несвойственную Икему реакцию на безобидную для них новость о приезде королевской семьи. Ну посетили соседей, ну забрали красивую девушку, каким образом это вообще могло хоть как-то коснуться Урсы? Икем хоть и был трусоват, но вот в глупости замечен не был. Не часто, по крайней мере. А теперь выдает какую-то надуманную причину злости. Которую Урса почему-то без лишних слов приняла за чистую монету. Почему? Потому что любит? И что с того? Любовь не делает человека совсем уж глупым, неспособным анализировать происходящее вокруг него, слепо заглядывая возлюбленному в рот. Но в тот момент страх любимого за нее показался ей самой весомой из причин, хотя до этого она, кажется, думала наоборот. Дальше — Кано. Он никогда не обращал на Урсу или кого бы то ни было особого внимания, пока этот «кто-то» не был замечен в каком-нибудь происшествии или скандале. Словом, в том, что потом можно самозабвенно обмусолить с деревенскими до новой сенсационной сплетни. Но сегодня эти его пристальные взгляды и какие-то двусмысленные намеки заставляют думать о его интересе. И главный вопрос: с чего бы? О свадьбе они не объявляли, а с Хозяином Огня и его сыном Урса уж точно никак не была связана. Тогда в чем причина? Этот вопрос оставался открытым. И последнее в списке, но не по значимости — девочка. Незнакомая потеряшка, которая одной сменой настроения наводила иррациональную жуть. Было в ней нечто такое, что заставляло сомневаться в том, что она ребенок. Проницательный, присущий в основном только взрослым взгляд пробирал до самых костей, гипнотизировал и заставлял чувство самосохранения выпускать когти. Хотя в случае Урсы ее чувство самосохранения, видно, было еле живым, вяло трепыхающимся. Иначе как объяснить то, что она даже не попыталась сопротивляться, когда девочка схватила ее за плечи? С таким же успехом она могла бы пырнуть ее ножом, и Урса бы даже не шелохнулась. Урса опустила взгляд, сжимая скользкий атлас в руках. Доверять незнакомке было, мягко говоря, не самым лучшим решением. Но опять же, откуда она знала про ее сны? Про то, что она никак не может их запомнить, про то, что они ускользают? Сон — проводник. Так она ей сказала. Вдруг то, что никак не удавалось увидеть, было нечто важным для нее? Отец всегда твердил, что в этой жизни ничего не происходит просто так. Всё для чего-то и зачем-то. Или если перефразировать, то получится следующий тезис: «узнай причину, и поймешь, как решить ту или иную проблему». Урса вздохнула. Не то чтобы она любила рисковать, но и трусихой тоже не была. Любопытство — вот ее порок, и она уже готова была ему поддаться. Девушка утерла пот со лба. Вдруг ей стало нехорошо. Наверное, это были последствия дыма. Еще бы, она едва не задохнулась! Стоило только вспомнить этот запах, как ее затошнило. С минуту подумав и взвесив все за и против, Урса завязала ленту на глазах и легла спать. Никаких особых чувств девушка не испытывала, разве что ткань была очень мягкой, почти невесомой. Мысли текли вяло, и вскоре она уснула. И с тех самых пор, как она впоследствии каждую ночь повязывала ленту на глаза, ей стали сниться сны, в которых Урса становилась свидетельницей чужой жизни, деля все чувства вместе с девушкой, лица которой не видела. Просто знала, что она чувствовала, как если бы эти чувства были действительно ее собственными. Однако это началось не сразу. В первые ночи она видела себя и родителей, Икема, их встречи и игры на сцене. Обыденная жизнь не оставляла ее и в мире грез. Но потом характер сновидений плавно поменялся. Грёзы приобрели разрозненный, хаотичный характер. Словно кто-то невидимый не мог определиться, что же ей лучше показать. Например, ей снились обрывки разговоров, незнакомые люди и ситуации, в которых она никогда в жизни не участвовала, но во сне имела такую возможность. Ни разу ранее не виденные локации мелькали цветным калейдоскопом, сменяя одна другую. Голоса были приглушенными, иногда она не могла разобрать слов, но в целом всегда понимала, насколько важными они были, благодаря внутренним ощущениям, которые никогда ее не обманывали. Вот что было четким и ярким всегда — чувства. Первый сон, который, по ее мнению, был интереснее других, был о прогулке по пляжу. Хотя Урса никогда в жизни не видела моря, во сне это не стало особой помехой. Она неспешно шла по самой границе суши и воды: её ступни ласкали накатывающие теплые волны, на губах отчетливо ощущался привкус соли. На душе хорошо и спокойно. Что было удивительным, потому что случалось редко. Её взгляд устремляется вдаль, и она видит два силуэта: высокий, судя по всему, мужской и маленький — детский. Мужчина сначала держит ребенка за руку, затем садится на корточки и показывает вперед, в сторону заходящего солнца, терпеливо что-то объясняя малышу. Урса останавливается на достаточно приличном расстоянии от них, боясь пошевелиться. Ей не хочется спугнуть идиллию. Её переполняют смешанные чувства: умиротворение, тревога, счастье и какая-то непонятная тянущая грусть. Где-то на краю сознания у нее проскользнула мысль, что не могут столь противоречивые чувства умещаться в одном человеке за раз, но эта мысль тут же пропадает, когда мужчина поднимается, поворачивается к ней и что-то говорит. Ветер доносит его слова до нее, но из-за шума прибоя она не может ничего толком разобрать, как и разглядеть говорившего. Опять мутное пятно вместо лица. Она не сразу обратила внимание на подбежавшего ребенка. Только после того, как славный круглощекий карапуз дернул ее за юбку и счастливо улыбаясь, сказал: — Папа зовет купаться! Пошли? Урса улыбается ему, гладит по голове и согласно кивает. Мужчина подходит к ним и снова заговаривает с ней, но она не слышит. Только хмурится, переспрашивает, но тут сон обрывается, и она просыпается с чувством разочарования, будто то, что сказал мужчина, было важным, а она не разобрала. По прошествии дня в круговороте нескончаемых забот сон как-то забылся, и Урса продолжила спокойно жить дальше, репетируя пьесы, бегая на свидания с Икемом, и попутно готовиться к свадьбе. В следующем сне она уже не была такой счастливой или хотя бы спокойной. Начнем с того, что она плакала. Сидя на полу, в незнакомой спальне, зажимая рот рукой так, чтобы не издавать ни единого звука, она самозабвенно отдавалась на растерзание своему горю. Ей хотелось кричать, и она бы кричала, если бы было можно. Но нельзя. Она чувствовала жгучее отвращение к себе и подкатывающий к горлу липкий ком тошноты. Самое гнусное и страшное, что могло случиться с человеком, произошло с ней. Теперь она такая же. Такая же, как он. От этой мысли становится еще хуже, но ничего с этим не поделать. Кажется, все ее негативные чувства к себе, к нему и к ситуации в целом просто возведены в абсолют. Они захлестывают ее, заставляя давиться рыданиями и задыхаться от чувства безысходности. Урса опускает взгляд на свои трясущиеся руки, и ей чудится на них кровь. Она вытирает их о красивое платье, но тщетно. Её трясет, как осиновый лист на ветру. А могла ли она иначе? Ответ приходит незамедлительно: нет. Определенно точно нет. Молодой парнишка-стражник, засматривающийся на нее и мило улыбающийся при встрече, имел неосторожность однажды подойти и заговорить дольше, чем того требовали приличия, совершенно позабыв, что у всего и всех есть глаза и уши. За что и поплатился. И она вместе с ним. Ей хотелось его защитить. Правда хотелось. Но тогда это значило бы согласиться с тем, в чем их обвиняли: её — в неверности и грязной измене, а его — в посягательстве на честь госпожи, порочащее тем самым имя его господина. В итоге она смолчала и даже самолично отдала приказ о наказании для бедняги. А все потому, что он, любитель жестоких игр, не оставил ей другого выхода! Ко всему прочему еще и заставил наблюдать за мучениями того юноши. Взгляд несчастного ей уже не забыть никогда. Как и улыбку ее…мужа? Перед глазами встает образ: тонкие губы растягиваются в торжествующую ядовитую улыбку. Он победил . В очередной раз. Она сглатывает; лицо кривится, и новый всхлип оглашает комнату. Громкий, решительный стук пугает ее, заставляет вздрогнуть и…проснуться. Урса помнила, как резко села на кровати, сдергивая ленту и ощущая привкус слез и крови на языке — прикусила во сне губу. Это был не первый страшный сон. Но она так и не привыкла к жестокости этих снов. С каждым новым таким сном Урса ощущала, как та женщина из сна ожесточается, становится безразличной и какой-то равнодушной по отношению к тем, кто посмел так или иначе перейти ей дорогу. Кто по ее мнению был опасен для нее и ее семьи. После этих кошмаров она весь день ходила разбитая, её мучила головная боль и слабость. Будто эти сны высасывали из нее все силы. Когда Урса едва не потеряла сознание, то ею было принято решение больше не надевать ленту. Эти сны пугали ее, и идея узнать их значение уже не казалась такой хорошей. К тому же стало ухудшаться самочувствие. Несколько недель девушка не прикасалась к злополучному «подарку», и сны потеряли былую четкость — лица вновь стали размытыми, образы смазанными, а голоса тихими, едва понятными. В течение дня все забывалось вновь. Только здоровье не стремилось улучшаться — слабость стала ее верной спутницей. Постоянно клонило в сон. Но Урса, даже несмотря на это, была рада спокойствию и размеренности в ее дневной и ночной жизни. Но, увы, затишью не суждено было продлиться долго. Как-то раз она задержалась на прогулке с Икемом до самой ночи. Тихо, как мышка, проскользнув домой, хотела уже было завалиться спать, но тут ее привлек тусклый блеск на подоконнике. Подойдя ближе, она увидела красивое деревянное зеркало с резной рукоятью из красного дерева. На гладкой поверхности была выжжена одна единственная фраза: «Ты — это я». На какой-то краткий миг Урса залюбовалась искусной работой мастера и не заметила, как отражение поймало ее лицо. А когда обратила внимание, едва не закричала от неожиданности. По ту сторону отражения на нее смотрела женщина, как две капли воды похожая на Урсу, но все же отличающаяся от нее. Статная госпожа с серьезным, немного печальным взглядом и плотно сжатыми губами глядела на нее испытующе. Будто выжидала чего-то. Часть волос ее была распущена, а остальную поддерживала заколка в форме одного языка пламени. Урсе почудилось, что еще немного и ее губы дрогнут в саркастичной улыбке, но наваждение пропало так же быстро, как и появилось. Урса даже поразилась своей выдержке — зеркало было аккуратно отложено в сторону, а не улетело в стену. Можно гордиться. То, что это очередной «подарок», стало понятно сразу на следующий день. Потому что только после получения подарка начиналось что-то, что выбивало из колеи сильнее, чем незначительные несоответствия и странности. С того момента, как Урса заглянула в проклятое зеркало, её стал преследовать шепот, который иногда будил ее по утрам или чудился в разговорах с близкими, или в гомоне толпы на главной площади во время представлений. Вернись. Бесконечное навязчивое вернись, вернись, вернись, вернись эхом множилось в ее сознании и тянуло невидимой нитью где-то под ребрами, будто звало за собой, пыталось обратить на себя внимание. Признаться, Урса надеялась, — да, она была полна оптимизма, — что это прекратится в скором времени, особенно если она будет пить успокаивающие отвары, которые тайком сама готовила, дабы не беспокоить мать. Но никакого проку в отварах не было. И как потом оказалось, это было только началом ее сумасшествия или, что более вероятно, продолжительным его концом.

***

      Есть множество тревожных звоночков, говорящих о приближающемся безумии. Например, голоса в голове или разговоры с неодушевленными предметами, которые тебе отвечают. Но Урса таким не страдала, нет. Она всего лишь начала видеть людей из своих снов в реальности. Да. Уже не «звоночек», а целый колокол. Спасайся кто может. Это случилось, когда Урса разговаривала с отцом и отвлеклась буквально на минутку, а когда вернула все внимание родителю, замерла: на его месте уже был суровый Хозяин Огня. Интересный поворот, не так ли? Правда, пресловутый «Хозяин Огня» не выглядел как нормальный человек. Вернее, он выглядел скорее как сизая дымка или мираж в жаркий день в пустыне. Но факт, тревожный факт, оставался фактом. Урса понимала, что у нее очередное видение, когда ее обоняния касался терпкий запах курительных смесей. Похожие курил старик Джун, когда травил байки малышне, сидя у калитки своего покосившегося дома. В первый раз это, хвала Духам, продлилось недолго, но оставило после себя неприятный осадок. Еще бы нет. И Урса бы даже забыла об этом. Постаралась, по крайней мере. С кем не бывает же, правда? Но, увы, все же не могло быть так легко. Уж точно не с ней. Улыбающийся молодой юноша, кажущийся смутно знакомым, однажды просто подсел рядом к ней за обеденный стол, когда она была в гостях у Икема. Стоит ли говорить, что его никто кроме нее не видел? Ни мать, ни отец, ни сестра Икема. Когда Урса удивленно замерла, не донеся до рта палочки с лапшой, парень добродушно ухмыльнулся и сказал: «Приятного аппетита, тетя». Урса закричала и, едва не перевернув тарелку с едой, шарахнулась в сторону. Потом пришлось врать, что по ней полз жук. Она их боялась до дрожи, и это никого не удивило. Трапеза продолжилась, но напряжение сгустилось — хоть ложками мешай. Видение вскоре исчезло, а к Урсе пришло понимание: об этом лучше молчать. Как можно дольше молчать. Быть может, так думали все сумасшедшие, которые пытались скрыть свое безумие, чтобы не выделяться среди нормальных людей как можно дольше. Днем она храбрилась, стараясь вести свой обычный образ жизни, а вот ночью ревела в подушку. Сил держаться определенно не хватало, но она пыталась. Ленту и зеркало девушка до этого аккуратно сложила в шкатулку, которую специально сунула под кровать, чтобы та не мозолила глаза. Часть Урсы винила эти проклятые подарки в своем сумасшествии, поэтому она всеми силами старалась забыть о них. И казалось бы, самым разумным тут было бы просто выкинуть их, но нечто ее останавливало. Мешало. Шептало из глубин подсознания, что так делать ни в коем случае нельзя. И она малодушно поддавалась этим чувствам. Где-то через неделю, когда до самого счастливого дня в ее жизни оставалось меньше половины месяца, что-то дернуло Урсу снова взять в руки злополучные дары. Вероятно, это было отчаяние. Видения продолжались, и Урсе казалось, что она скоро не выдержит такой мешанины снов и реальности. Хуже ведь уже быть не может, да? И как назло, стоило только об этом подумать, как Вселенная решила ответить на данный вопрос простым и лаконичным: «Может». В тот день ее все время мучило зудящее чувство какой-то неясной, беспричинной тревоги и непреодолимого желания ощутить мягкость атласа в своих пальцах. Хотелось снова заглянуть в зеркало, убедиться, что там отражается нормальная она, а не незнакомка. Откуда взялось это желание, Урса даже уже не стремилась выяснить. Есть, и все. — Птичка моя, с тобой все хорошо? — спросила как-то Урсу ее подруга Юми, которая также состояла в деревенской труппе и которой редко давали роли сложнее, чем, например, роль мелкого духа. Как, например, в пьесе «Духи горы Тацу-бэй». Она была вовсе не глупой, нет. Просто…своеобразной. Несла порой какую-то околесицу, чаще смешную, но случалось и неприятную. Вероятно, понаблюдав за подругой, девушка заметила, что Урса не переставая, до красных полос, нервно почесывает правую ладонь. Юми тут же участливо поинтересовалась, не заболела ли та. Обращение «птичка моя» непривычно резануло слух, но Урса не стала заострять на этом внимание, мыслями пребывая в своей комнате, рядом со шкатулкой в которой лежала проклятая лента и зеркало. Кажется, это становилось навязчивой идеей. Еще один звоночек. — Да-да, хорошо. Просто волнуюсь немного перед свадьбой. А ведь даже не солгала. Почти. Юми данный ответ устроил. Она простодушно улыбнулась и со всей убедительностью, на которую только была способна, заверила: — Даже не переживай! Вы с Икемом такая красивая пара, — она мечтательно закатила глаза. — Все пройдет в лучшем виде! Эх, мы такой праздник закатим, вся деревня будет на ушах еще неделю стоять… Урса особо не вслушивалась в болтовню подруги, и только когда в висках начало неприятно постукивать, она прекратила нескончаемый поток слов Юми и, сославшись на головную боль, ушла домой. Вечером, дождавшись, когда останется одна, Урса наконец вытащила ленту, и в тот самый миг, когда ее пальцы коснулись ткани — волнение в ее душе улеглось. Посмотревшись в зеркало и убедившись, что там все еще отражается ее, пусть и осунувшееся, лицо с короткой стрижкой, она окончательно успокоилась. Она — это она, глупое зеркало соврало. Взгляд помимо воли опустился на надпись. Ты — это я. Но быть может, это действительно так? Может, все те сны, ясные и не очень, страшные и счастливые, связанные с той другой жизнью — правда? Даже если представить на секунду, что это так, тогда…тогда что же с ней происходит? Что происходит вокруг нее? Взгляд переместился на скользкий атлас. В груди всколыхнулось желание. Желание поскорее покончить со всей этой неразберихой, со всем этим сумасшествием. Поймать то, что ускользает. Узнать. Вспомнить. Урса нервно облизала губы. Не дав себе времени передумать, девушка решительно повязала ленту на глаза и легла. Сон — проводник. И проводник не заставил себя долго ждать. На небольшом свободном пространстве между декоративным прудом с уткочерепахами, фонтаном и кустами душистых роз с веселым смехом играли дети. Непринужденное веселье — нередкий гость в детских играх, но редкий — в жизни во дворце. Сегодня их партнером по играм было суждено стать ей — Урсе. И теперь она с завязанными широкой атласной летной глазами пыталась их поймать. Женщина радостно улыбалась, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, когда слышала хлопки и смех малышни. — Мама, я тут! — Нет, мамочка, я здесь, лови меня! Мальчик подобрался к матери со спины и хлопнул в ладоши. Урса попыталась его схватить, резко повернувшись в сторону звука, но он, громко смеясь, проворно отскочил в сторону. Этот сон отличался от других тем, что девушке довелось быть сторонним наблюдателем, нежели в предыдущих снах. Именно это помогло наконец увидеть ту, чьи чувства она испытывала в предыдущих сновидениях, но никогда не имела возможности увидеть. Девушка не могла не узнать саму себя, хотя это было сродни грому среди ясного неба — настолько <i>та Урса отличалась от этой. Другая Урса была старше. Часть ее уже длинных волос сверху была собрана знакомой заколкой в форме единственного языка пламени, что время от времени поблескивал на солнце. Одежда на ней была дорогая и красивая, совсем как у той девочки, которую Урса встретила в один из дней, о котором в тайне уже жалела. Но даже не это было чем-то невероятным. Урсу удивило другое. Она была…счастлива. Хотя и было неясно, как это возможно, если вспомнить те страшные сны, которые ей снились до этого. Если они были частью жизни той Урсы, то становилось абсолютно непонятным, как она могла так спокойно и беззаботно играть с детьми, если стала самым настоящим чудовищем. Под ложечкой засосало; во рту появился привкус горечи. Краем глаза уловив движение, девушка повернулась, чтобы посмотреть, что там такое, и замерла: за играющими наблюдал мужчина. Ранее он ей уже снился, но она никак не могла лучше его разглядеть или хотя бы вспомнить его имя. Шутка сознания? Неизвестно. Но сейчас была прекрасная возможность рассмотреть его в самых мельчайших подробностях. Высокий, статный, и Урса даже сказала бы, что красивый, если бы в нем не было отталкивающей, давящей, м-м-м, ауры. Бывают такие люди, на которых смотришь, и вроде бы человек приятен на вид, интересен в общении, но что-то внутри заставляет его опасаться. Некий ореол, предупреждающий на подсознательном уровне, что такого человека лучше обходить стороной, иначе рискуешь однажды, как говорили ее друзья, получить. Этот мужчина был как раз таким. Сейчас он просто стоял и внимательно наблюдал за происходящим, следя за игрой столь пристально, что девушке стало неуютно. Его чуть прищуренные глаза, цвета чистого янтаря, были устремлены на играющих с некоторой долей любопытства, умиления и недовольства. Странная, несочетающаяся смесь. Но через буквально пару минут наблюдений, случилось следующее: черты его лица смягчились, жесткие губы изогнулись в слабом намеке на улыбку. Он что-то задумал. Это было абсолютно точно. Решив нечто для себя, он вдруг двинулся вперед и, стараясь ступать как можно тише, подошел ближе, знаком приказывая детям молчать. Её знакомая незнакомка подавила смешок, зажав рот ладошками. Мальчик замер, с интересом наблюдая за происходящим, при этом не переставая улыбаться — кажется, он догадался о намерениях отца. Подобравшись к жене, которая вытянула руки, замерев в ожидании хлопков, на расстояние шага, мужчина несколько раз негромко хлопнул в ладоши. — Ага, попался! — воскликнула другая Урса, крепко сжимая пальцы на талии мужчины. Однако, тут же заподозрив неладное, потянулась к повязке на глазах. Стягивая ее и щурясь от яркого света, Урса принялась осматривать свою «добычу». — Озай? Удивление в ее голосе плескалось едва ли не через край, будто она увидела, как дерево вдруг встало с места, попрощалось с ней и вальяжно прошествовало прочь. — Он самый. Давай сюда, я вожу, — мужчина забрал у ошарашенной Урсы ленту. Наблюдающая за всем со стороны девушка даже рот открыла от удивления. Как она сказала? Озай? Принц Озай? — Ты будешь с нами играть? — все так же пребывая в недоумении, спросила женщина, даже не стараясь скрыть свое изумление. — А есть возражения? Сил нет смотреть, как ты продуваешь детям, — он неопределенно фыркнул, насмешливо приподняв уголок губ. Урса, которая теперь уже точно принцесса, хотела было ответить что-нибудь колкое, она даже набрала в грудь побольше воздуха, но ей помешали. Дети подскочили к ним, устав спокойно стоять в сторонке, желая поскорее вернуться к игре. Озай тем временем завязал себе глаза. — Что ж, я готов. Крутите. И Урса, справившаяся наконец-таки с удивлением, вместе с детьми начали крутить его сначала в одну, потом в другую сторону. Несколько поворотов, и игроки разбежались подальше от водящего. Спустя какое-то время сад вновь наполнился веселым смехом. Мальчик решил применить обманный маневр, но тут же поплатился за это — Озай оказался быстрее. Схватив сына за руку, он притянул его к себе, начиная щекотать. — Попался! — Папа, отпусти, мне щекотно! — хохоча, попросил мальчик, стараясь сбежать от отца. Озай, немного помучив, все же отпустил сына, стягивая с глаз повязку. Урса про себя отметила, что он искренне улыбался, хотя и в силу привычки, пытался сдерживаться. Кажется, та, другая Урса тоже об этом подумала. Ей было непонятно, почему знатным особам вдалбливают в голову, что проявление радостных эмоций, да и вообще хоть каких-нибудь светлых, искренних эмоций априори приравнивается к чему-то низкому. Чудаки. — Зуко водит! — Воскликнула девочка, подскакивая к старшему брату и завязывая ему глаза. Но прежде чем ей удалось это сделать, отец поднял руку, останавливая порыв дочери. — Подожди, Азула, мне нужно кое-что сообщить вам…</i> Что он хотел им сообщить, Урса уже не услышала, да это было и неважно. Ее буквально выбросило в суровую реальность. Сев на кровати, она потрясенно запустила руку в волосы и с силой потянула их. Этого не может быть. Этого. Просто. Не. Может. Быть! Из тех снов, что ей снились ранее, выходило, что она превратилась в какое-то чудовище! Вспомнить хотя бы сон про того парня-стражника или другой, про служанку, которая шпионила за ней, но когда та, другая Урса, об этом узнала, то девушка жестоко поплатилась за предательство — по приказу принцессы ее подкараулили в одном из коридоров поздно ночью, оглушили, а после отвезли к океану и сбросили тело в его воды. Это было жестоко. Бесчеловечно. Чудовищно. До этого Урса думала, вернее, отчаянно надеялась, что это кто-то другой, не она совершала все эти злодеяния. Да она просто не смогла бы. Нет. В сновидениях Урса просто просматривала чужую жизнь, проживала её, играла определенную роль с целью…с целью понять, к чему вообще эти сны! И вот он результат — она запуталась только больше, совершенно не понимая, где в итоге скрывалась правда. Что это — воспоминания или будущее? Первое казалось абсурдным, второе — пугающим. И хотя в это и верилось с трудом, но факт остается фактом: Урса видела как будто свою жизнь. Какую-то другую, словно в кривом зеркале, изуродованную, но жизнь. Если все это окажется будущим, хотя Урса в упор не видела путей, которые могли бы привести ее к такому исходу, то был маленький шанс всего этого не допустить. Трусливая часть нее шептала, что может, это просто вещий сон? Вдруг на Урсу снизошло просветление, м? Может, не одному только аватару даровано Вселенной попадать в Мир Духов при жизни? Может, она увидела будущее Минори, но ее разум исказил все настолько, что ей начало казаться, будто на ее месте она, Урса. Нет, нет, нет, нет, нет… Одно единственное слово слетало с ее губ в бесконечном повторе, пока губы не пересохли. Сколько она так просидела, Урса не смогла бы точно сказать. Она легонько ударила себя по щекам, стараясь успокоиться. Так, самое главное — это сохранять спокойствие, правильно? В любой непонятной ситуации… — Милая, ты проснулась? — в комнату без стука заглянула Рина, на что Урса испуганно дернулась, пряча ленту под подушку. — К тебе тут жених пришел, поднимайся скорее. Девушка выдавила из себя нервную улыбку, пригладила дрожащей рукой волосы, всеми силами стараясь спрятать испуганный взгляд. В ее глазах собрались слезы, но она постаралась их незаметно сморгнуть. Нельзя плакать. Рина нахмурилась. — Что случилось, дочка? Урса юлить не стала. На нее вдруг навалилась такая усталость, что захотелось выть. Участливый спокойный голос матери только усилил это желание. — Мне кажется, что моя жизнь рушится, мама. Меня мучают кошмары. Дурные видения и…и…мне страшно, мам. Урсой двигало желание поделиться с матерью, спросить совет, но она совершенно никак не ожидала, что лицо Рины на ее слова расслабится, в глазах мелькнет озорной понимающий огонек, а плечи, до того напряженные, опустятся. Женщина медленно прошла к кровати, села и приобняла ее одной рукой, даря чувство защищенности и поддержки. — Милая, это совершенно нормально. Предсвадебный мандраж, понимаешь? Все невесты проходили через это, так что не стоит беспокоиться. Урса все-таки всхлипнула. Ага, конечно, не стоит. Подумаешь, всего-то и снится, что у нее семья с другим мужчиной! И даже дети есть. Такое ведь у всех бывает? — Мам, послушай… — Дорогая, я сварю отвар, — Рина успокаивающе взяла дочь за руку, доверительно заглядывая в глаза. — Специальный. Ты до самой свадьбы не увидишь снов, будешь спать как убитая! Поверь, тебя ничто и никто не побеспокоит. Ты веришь мне? Вот вроде бы мать говорила заботливо и участливо, но Урсе все равно сделалось как-то не по себе. Однако это чувство быстро прошло. Голову вдруг повело, стало щекотно, будто сами мысли щекотали ее изнутри, подобно крыльям бабочек. Урсе даже померещилось, что глаза матери засверкали. Захотелось опять спать. Лечь и не просыпаться больше никогда. Рина погладила ее по голове и вдруг дурман отступил. Стало легко. О чем она думает? Какой-то бред, право слово! Ей нужно думать о свадьбе, о своем счастье, а не о каких-то глупых загадках и ребусах своего разума. — Тогда еще успокоительный настой, ладно? В последнее время много нервничаю. — Конечно, дорогая. Конечно, я сделаю то, что ты просишь. Мы ждем тебя на кухне. Нам столько еще нужно обсудить! — Рина поцеловала её в лоб и вышла, оставляя дочь, с губ которой еще долго не сходила глупая мечтательная улыбка.