the man, the stallion, and the wind

Рей выжидает пятнадцать минут, вдруг напряженная тишина сработает? Нет. Она щёлкает радио, крутит диск приемника от станции к станции сквозь помехи. Несколько голосов прорезаются в море хрустящего шума: она улавливает припев христианской песни — никогда не была фанатом; старинная станция, которую она оставляет ненадолго, крутит три песни по кругу; наконец, она наталкивается на разговорную волну, которая подходит, но сегодняшняя тема — местная политика, и Рей без понятия, кого или что они, черт возьми, обсуждают, ей все равно. С раздражением она выключает радио. Проверяет время. Прошло сорок минут. Она украдкой смотрит на него. Он сидит без движения, большие руки обхватывают толстые бедра, словно пытается сдержать себя. Его голова повёрнута, и он смотрит на мелькающий лес так тихо, что она не уверена, дышит ли он. Его темные волосы касаются плечей. Кончики ушей немного выглядывают из-под них. Трёхдневная щетина покрывает щеки и челюсть; в профиль его крепкий римский нос очень впечатляет. Бен будто заполнил все пространство в автомобиле. — Я механик, — выдаёт она, нарушая молчание. В действительности Рей нужно прекратить попытки, но она не может, не может — впервые с ней наконец кто-то едет. Она просто не может сидеть в тишине. Он кивает головой, раз. Что ж, неплохо. Просители не выбирают. — Мой босс, он знал все о машинах. Обо всех. Мне так казалось, во всяком случае. Лендо, он был умным парнем. Он ворчит. Это самый безразличный звук, что она слышала. Пофигу. Рей скучно, и у нее есть кто-то для разговора, нравится ему это или нет. — Мне нравится работать со старыми развалюхами. Которые люди считают безнадежными. Это действует на него. — О? — говорит он вяло. — Ага! — кивает она в лобовое стекло, — В их двигателях больше смысла. Будто… все забыли о них. Оставили позади, отвергли ради новых технологий. Но под капотом так много неизвестного. Столько потенциала. И от меня зависит их восстановление. Мне нравится эта часть. Длинная, длинная пауза тянется так долго, что она уверена, что он заснул или притворился спящим. Но когда она бросает взгляд в сторону, видит, что он вполне бодр и уставился прямо перед собой. — Никогда не обращал внимания на машины, — говорит он наконец. На секунду, кажется, что на этом все. Возврат к мрачному молчанию. Он колеблется, боковым зрением она улавливает движения его челюсти. И потом, словно предлагает оливковую ветвь: — Хотя мне нравятся мотоциклы. В подростковом возрасте у меня был один. — О, господи, да. Мотоциклы. Так вот, однажды я нахожу старый Блустар 1932 года на Крейглист. Две сотни баксов. Оригинальная коляска. Сталь. Просто неприлично. Я купила его, конечно. Будто в лотерею выиграла, и у меня ушел год, чтобы… — она обрывает себя, заболталась. Смотрит на него, он абсолютно неподвижен, глаза устремлены на дорогу, — Извини… наверное, ты не хочешь слушать об этом. — Нет, — ворчит он, двигается на сидении, поворачивает колени и прижимает широкую спину к двери чтобы видеть ее лицо, — Я… расскажи мне. Я хочу… хочу послушать. — Правда? Прочищает горло. — Да. От широкой улыбки у нее морщится нос, щурятся глаза и напрягаются щеки. — Хорошо. Проблема Блустар тридцатых годов… — начинает она, и он ободряюще мычит, и вот, ее уже несет.

***

— Вот так, — заключает она час спустя, — более или менее реставрируется старый трейлер Эйрстрим, это то, что я сделала со своим. — Хм. Недавно начался снегопад, так что она не решается смотреть на него часто; ей нужно сосредоточиться на дороге, которую все сложнее видеть. Но она чувствует его взгляд. Он согревает, оценивает. Как будто он впечатлён. Может, она принимает желаемое за действительное. — Жалеешь, что поехал со мной? — шутит она, хотя ее голос не звучит так игриво, как было рассчитано. Больше похоже на искреннее сомнение. Словно она проверяет. Чего она не делает. Но если он скажет «да»… — Что? Нет. На секунду она улавливает взглядом его руку возле своего плеча, будто он собирается погладить ее для убедительности. Затем она опадает, и он только говорит: — Ты… у тебя золотые руки. Это… мне нравится слушать про машины. Ты, эм… — он делает паузу, вдыхает, выбирая слова. — У тебя страсть к этому. И навык, полезный. — У тебя нет навыков? — Кое-какие, но… — Но что? — фыркает она в его защиту, — Держу пари, ты в чём-то хорош. Чем ты занимаешься? Ты не так давно в дороге… — едва слова срываются с языка, она желает забрать их назад, но, что сделано — то сделано, так что она смягчает их, — или не выглядишь таковым. — Садоводство, — бормочет он, — точнее, сельское хозяйство. — Правда? — Да. Присматривал за теплицей и маленькой фермой. Это… не то, чего она ожидала. — Что ты выращивал? — Еду, в основном, — отвечает он, — овощи. Некоторые травы. Лекарственные и съедобные. Несколько любимых цветов. Мужчина, способный вырастить сад. Что-то интригующее, для Рей. Смущенно, она сообщает ему: — У меня есть суккулент. Эхеверия. Ну, был. Отдала его вместе со всеми вещами перед отъездом. — Не собираешься возвращаться в Сент Джон? Хм. Все же, он слушал. Она прячет ухмылку. — Нет. Я… не знаю, если честно. Может быть, однажды. Его темные глаза блестят, когда она рискует взглянуть. — Ты собираешь возвращаться туда, откуда пришёл? — В округ Колумбия? — Нет, — она цокает языком на его притворное невежество. — Туда тоже. Но я имела в виду туда, где ты был… в Канаде? — Нет, — отвечает он кратко, и дальнейшее разъяснение не следует. — Оу, — выдавливает она, чувствуя, как попала в очередной тупик. Снова напряженная тишина заполняет грузовик, и в это раз ее намного сложнее нарушить.

***

Чуть позже четырех часов начинает быстро темнеть. И идет снег. Большие, пушистые хлопья вращаются вокруг машины. Завывающий ветер подталкивает их к лобовому стеклу, где дворники работают на полной скорости. Рей тянется вперед; ее тело напряжено; она практически упирается в рулевое колесо. Глаза сужены, всматриваются в белую бездну, и Бену хочется разгладить нахмуренные брови, из-за которых уголки ее губ опущены вниз, убрать испуганную складку ее лба. Он не может винить ее; они едут со скоростью пятьдесят километров в час, ему хотелось бы помедленнее. Дорога едва различима перед ними — всего на несколько метров — и все позади них поглощено снегом, будто зияющая белая пасть смыкается у бампера. Он с трудом видит трейлер в заднее окно, когда поворачивается. — Я не… — выдыхает она, держась одной рукой за руль, а другой растирая глаза, — Я не думаю, что могу дальше ехать. Она не должна, думает он. Она устала. Нет, усталость — это преуменьшение. Она выглядит замученной. Истощенной. Темные тени залегли под глазами. Толстый свитер под пальто колышется на худом теле. Он не знает ее, не смеет надеяться узнать. Но ей бы не помешали пара горячих блюд и ночь хорошего сна, как ему кажется. Он не находит слов, чтобы вернуть разговор в прежнее русло после того, как сам пустил его под откос своим холодным ответом. Сожаление затопило его в момент произнесенного «нет». Не ее вина, что ему незачем возвращаться. Она ничего не может с этим поделать. — Я могу сесть за руль ненадолго, если хочешь, — предлагает он. — Ты сможешь проехать сквозь этот кошмар? — ее брови взлетают вверх, словно он удивил ее. Ему нравится; нравится идея показать ей парочку вещей. Хотя чему бы он смог научить ее? Он провел большую часть жизни прячась, утопая в дерьмовых фантазиях своего дяди. И все же. — Мне это не нравится, — бормочет она, — смотри, как он липнет к дороге. Я почти ничего не вижу. Она нажимает кнопку на панели, раздается тикающий звук — аварийные огни. Щелкает дальним светом тоже — почти никакой разницы. Бен без понятия, где они оказались. Как далеко они от общины Люка? Как далеко он был оттуда, когда она подобрала его? Сколько до ближайшего города? Он сказал, чтобы она высадила его там, но после часа, или около того, такой приятной беседы он жалеет уже и об этом. Ему хочется остаться с ней в машине, хочется проехать весь путь до Саскатона. Черт, даже до Ванкувера. Он хочет узнать ее, выучить все о ней. Больше нет места, которое он может назвать домом и, насколько он понимает, для нее тоже. Мысль, что они оба бездомны, что она одинока, как и он, наталкивает его на смутные неполные картины, представляющиеся видениями будущего. Впереди появляется знак. Металлическая, окрашенная в зеленый труба, большая стрелка и массивные белые буквы, выкрашенные светоотражающей краской. Он гласит:

«СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА»

Рей закусывает губу; он почти видит, как вращаются шестеренки у нее в голове. Как только он готов предложить сделать остановку на время, переждать шторм, она включает поворотник. Поворот показывается с правой стороны дороги. Она не замечает его, едва попадая на выезд, замедляя движение, пока они не выезжают на широкую парковку. Пустую, если не считать укрывающий все свежий снег. Как только она паркуется и глушит мотор, поворачивается к нему. Губы сжаты, а брови нахмурены, словно она готова к спору. Бен не спорит. Только кивает. Старается держать нейтральное выражение лица, не выказывать удовольствие от того, что застрял с ней здесь. Не хочет выглядеть странно. Она кивает в ответ. Они оба смотрят в лобовое стекло. Единственные звуки — ветер и их дыхание. Вместе они наблюдают, как мир вокруг становится белее и белее с каждой минутой, хотя небо темнеет все больше, окрашивая все в бледно-лиловый оттенок поблекшего синяка.