the man, the stallion, and the wind

Они делят сытный, даже изысканный ужин из консервированного супа с крекерами и парой банок пива, и возвращаются к тихому чтению. Головы покоятся на той же горке подушек, когда генератор внезапно вырубается. Часы на ее телефоне показывают восемь вечера. Следовало этого ожидать — переносной генератор нельзя устанавливать в местах, где его могут застигнуть суровые погодные условия. То, что происходит снаружи — ветер все ещё завывал, снежинки превратились в мелкие бусинки льда, барабанящие в окна трейлера — подходит под определение суровых погодных условий. Это происходит почти без предупреждения. Светильник, который она установила в потолке, мигает дважды и гаснет. В то же время далекое гудение генератора и слабое жужжание мини-холодильника затихает. Спирали обогревателя, раскалённые докрасна, начинают гаснуть. — Вот дерьмо, — шипит она в темноту. — Это плохо, — соглашается он, — нужно пойти посмотреть? Со вздохом она отрывает себя от лавки и рыскает по ящикам, пока не находит фонарь. — Думаю, придётся. Тут ничего не поделаешь. Она пытается понять, что случилось. Максимум, что она может предположить — вода попала внутрь. Скорее всего, это конец. — Дерьмо, — повторяет она шепотом. Из-за спины, где Бен держит фонарик, светит слабым лучом на ее руки, раздаётся крик сквозь завывания ветра: — Ну что? Она мотает головой, смирившись с поражением, и они пробираются назад в трейлер, почти по колено в снегу, который так и не перестал валить. Они снимают свою промокшую одежду, и Рей достаёт пару светильников на батарейках из-под скамьи, которую уже мысленно назвала «местом Бена». После этого она опускается на своё место и роняет голову на ладони. — Дерьмо. Большая кисть ложится ей на плечо; его касание мягкое, немного поглаживающее. — Эй, — говорит он приглушенно, — все нормально. — Иногда, — ее голос надрывается, секунда уходит на то, чтобы сглотнуть слёзы, — я чувствую себя полной идиоткой. — Послушай, — он садится на лавку рядом с ней, гладит по спине широкими движениями от лопатки к лопатке, потом вверх и вниз по спине, — Это нормально. — Разве? — хрипит она. — Думаю да. Эй… — он придвигается ближе, когда слёзы начинают бежать по щекам. Тяжелая рука вокруг ее спины тянет ее в объятия, — Да ладно тебе. Все в порядке. — Просто… я знаю, что нельзя ставить генератор на снег. Я просто… — у неё перехватывает дыхание, и она прижимается к нему, — Я охренеть как устала, Бен. — Я знаю, — подняв ее подбородок кончиком указательного пальца, он смотрит ей в глаза. Его взгляд — угольно-чёрный в слабом свете фонарей. Темный, глубокий и бездонный, как ночь снаружи. Словно она принесла шторм с собой, а теперь он обнимает и утешает ее. Она шмыгает носом, а он тихим голосом говорит ей: — Давай ложиться в кровать, Рей. Слова разгоняют ее сердцебиение, и на секунду ее зрение смазывается, она не уверена от чего — от слез или свирепого прилива адреналина. В кровать. С Беном. Одна кровать. Один Бен. Одна Рей. Вместе, в кровати. Конечно, часть ее знала, что они закончат вот так. Что ещё ему делать? Спать в грузовике? И все же. Он произнёс это вслух. И эти пять слов превращают все связи в ее мозгу в кучку пряжи на полу; она глубоко вдыхает несколько раз, чтобы превратить мысли в что-то связное, что-то упорядоченное. — Да, — соглашается она в конце концов. Она сохраняет спокойствие, по крайней мере надеется. Кивает и глубоко выдыхает, — Давай.

***

После того, как она поднимает сидения скамеек, разворачивает пенный матрас поверх и укрывает клетчатыми фланелевыми простынями и двумя спальными мешками, появляется некоторая неловкость. Потому что здесь, знаете ли, достаточно места для высокой, но стройной женщины как Рей. Роскошное количество места. Но Рей плюс больше шести футов длины твёрдых тяжелых конечностей Бена? Что ж, они укладываются по разные стороны кровати, сохраняя вежливую дистанцию, но его грудь такая широкая, что она чувствует как подпирает стену трейлера, чтобы не прикасаться к нему. Она пытается расслабиться. Старается затормозить учащенный пульс, незаметно сжать бедра, чтобы уменьшить пульсацию между ног. Она полагает, это — физическая реакция на его близость. И все. Она, очевидно, сделала все возможное, чтобы не выдать ни своей продолжительной неудовлетворенности, ни того, как ее рот наполнился слюной от вида его обнаженного мускулистого тела, когда он стягивал одежду и белье. Он такой тёплый. И пахнет так хорошо. Если бы это случилось с ней одной, она бы умирала от холода. Но они оба под спальными мешками. На Бене только трусы, а Рей в леггинсах и потрепанной старой футболке. Она вспотела. Честно говоря. Она чувствует капельку пота, медленно стекающую в ямку под ее горлом. Господи, ей хочется залезть на него и трахнуть, или обнять, или просто позволить держать себя. Она хочет прижаться к этому телу. Закрой глаза, говорит она себе. Оставь его в покое. Он застрял с тобой, не будь странной. Рей засыпает, повторяя эту мантру про себя, улавливая каждый его вдох, каждое легкое движение матраса возле себя.

***

Бен просыпается в полной темноте. Буря все еще бушует снаружи, но он в безопасности. Он чувствует себя в безопасности, впервые за долгое время. Он прижат к гибкому телу — женскому, одна рука сжимает маленькую грудь — и он лежит на мягкой кровати. Тепло. Ему тепло — снять одежду было хорошей идеей. Ему всегда становится немного жарко. Раздается тихий звук. Он не различает его на секунду, но потом слышит его снова и понимает, что это: женский стон. Крепкий зад упирается в его пах. Она тянет за руку, придвигая его грудь ближе к своей спине. Она не спит? Продолжительное время Бен не дышит, не двигается. Он ждет намека на то, что ей нужно. Что если ей нужно то, на что он надеется? Он удивлен. Они бы могли переспать, наверное. Она была добра насчет всего остального, может быть, она будет добра и по поводу его… проблемы. Может, она бы позволила сделать ей куннилингус, трахнуть себя пальцами. Он может сделать это. Он был бы счастлив. Она снова стонет, сжимает ноги. Движение заставляет ее потереться об него, и Бен чувствует, как это начинается; устремляющуюся вниз кровь, укол удовольствия от возбуждения. Он приподнимается на локте, старается разглядеть ее лицо в темноте. Глаза закрыты, дыхание ровное. Дерьмо. Она определенно спит. С пораженческим фырканьем он опускается обратно на матрас. Его член пульсирует, он на взводе. Но закрывает глаза, в надежде, что достаточно долгая имитация видимости сна воплотится в реальность.

***

Рей просыпается в полной темноте. Крупная рука тяжело прижимает ее талию, а огромная кисть лежит на ее груди. Она чувствует себя… хрупкой, когда ее держат вот так. Слабой и желанной, даже если Бен тискает ее во сне. Что-то похожее, — ладно, это точно оно — на твердый член Бена, примостилось между ее ягодиц. Убедившись в этом слегка повернув бедра, она невероятно благодарна темноте и ветру за окном, потому что издает короткий вопль и краснеет сильнее, чем когда-либо в своей жизни. За ее спиной раздается ответный рык, тихий и грубоватый. — Бен? — шепчет она. Его грудь, прижатая к ее спине резко втягивается. Он не спит. Рей долго размышляет, как далеко она хочет зайти. Биология, напоминает она себе. Это всего лишь биология. Если погладить мужской член, тот станет твердым. Не значит, что он влюблен. Прекрати думать о любви, Рей. — Я… я буду спать дальше, — информирует она его, — И… мы можем… не обсуждать это. Утром. Он так долго не отвечает, что она решает, что он и не хочет, что он заснул. Только когда она снова расслабляется и прижимается к нему спиной, она чувствует его губы у своего уха, от его щетины щекотно. Его голос — все еще тихий и грубый, а теперь и немного грустный — снова создает бардак в ее голове, даже когда уступает: — Как пожелаешь, Рей.

***

И они не делают этого. Не обсуждают. Он просыпается раньше неё, позволяя себе одну роскошную минуту полюбоваться ее темными ресницами, трепещущими на веснушчатых щеках, немного приоткрытыми красивыми губами, ее нежным и сладким образом в тусклом свете. Буря снаружи не утихла. Судя по тому, как глубоко в мокром тяжелом снегу зарыт генератор, Бен полагает, что его намело около двух футов. Он вздыхает, качает головой и пытается сообразить, каким образом человек шести футов и трех дюймов роста втиснет себя в уборную размером шесть на два фута. С трудом — вот, что он обнаруживает. Определенно без особого изящества. Другая неприятность, которую он обнаруживает, повернув вентиль и включив душ на пару минут, это то, что без генератора… никак не нагреть воду. Она ледяная, но, честно говоря, он должен быть благодарен и за это. По крайней мере, трубы не замерзли — они хорошо изолированы. Не то чтобы он планировал непомерно затяжное отмокание. Но он надеялся хотя бы справиться со своим болезненно возбужденным членом, даже рассчитывал передернуть на воспоминание о ее груди в своей руке. Возбудиться — не проблема, это все еще легко ему дается. Проблема — сохранить это состояние, пока он пытается трахнуть женщину. Малая часть его даже почувствовала облегчение прошлой ночью, когда Рей сказала, что они не будут обсуждать тот факт, что он заявил свои права на ее зад как место для отдыха своего стояка. Ладно. Нет и малейшего шанса, что он будет дрочить в душе под водой ледниковой температуры. — Блять, вот дерьмо, еб твою мать, — бормочет он сквозь стиснутые зубы, втискивая себя под поток воды, — блять, блять, блять. Он держится достаточно долго, чтобы нанести шампунь на волосы, торопливо намылиться и ополоснуться. Не заботится о бритье — у него и бритвы то нет. Постоянный поток ругательств поддерживается на протяжении всей процедуры, и к тому времени, как он заканчивает — не больше, чем через пять минут — он дрожит, а его губы синеют. Зато — размышляет он, закрывая кран и тянется к одному из полотенец, хранящихся в шкафу под крохотной раковиной, — теперь ему не нужно беспокоиться о эрекции. Ледяная вода позаботилась от этом.