Полдень

Эпоха Чжэнь-гуань была воспета в веках как золотая заря Империи Учиха. Когда Итачи, сын покойного Наследного принца Фугаку, воссел на трон, мудрость его решений заставляла склонять головы даже самых гордых военачальников, помнивших ещё походы его деда. Меч его прокладывал пути туда, где карты оставляли лишь пустоту, а армия, закалённая в походах, поражала врагов железной волей и страшила своей несокрушимостью. Он повелевал рекам течь вспять, дабы напоить иссохшие северные земли, и горам расступаться, чтобы рисовые поля вновь зазеленели в уездах. При нём окраины, некогда стонавшие под гнётом набегов, вздохнули свободно, ибо ни один чужеземный стяг не смел приблизиться к границам, ни один разбойник — ступить на большую дорогу. Но не только мечом и военной мощью была скована эта эпоха. Итачи, что сам был искусен и в стихах, и в битве, знал: величие державы измеряется не лишь крепостями и войсками, но и тем, как цветут искусства, подобно садам в пору вечной весны. Ещё в начале своего правления он собрал ко двору лучших певцов, музыкантов, танцовщиц и стихотворцев, окружив их заботой, как садовник драгоценные ростки. И тогда в Поднебесной зажглись две звезды, чей свет не меркнет и по сей день, ибо они были выкованы не из серебра и золота, а из чистого дара и бессмертной славы. Утаката был тонок и изящен, подобно бамбуку, что растёт на склоне неприступной горы. Чистый помыслами, светлый чувством, он походил на родниковую воду, что исходит из самого сердца каменной тверди. Ему не было и тридцати, но его стихи уже знала вся Поднебесная. Благородные мужи зачитывались ими до хрипоты, утончённые дворянки, прижимая веера к раскрасневшимся лицам, шептали его имя. Дух его не ведал грязи, а вид был нежен. Джирайя же был крепок, как древний дуб, потрёпанный сотней бурь и не сломленный ни одной. Бывший генерал, он оставил службу, достигнув всех возможных вершин, и познал и золото, и славу, и все прелести этого грешного мира. Ныне скитался он по земле Поднебесной, волочась за красивыми женщинами, не чураясь ни жён крестьян, ни дочерей бедняков. Жил на широкую ногу, но тут же проматывал всё, что имел, и снова пускался в странствия, ибо сердце его не знало покоя. Народ любил его за простоту, ибо слова его легко ложились на музыку, превращаясь в песни — порой пошловатые, но всегда живые, идущие от самого сердца, от самой глубины, где таится и смех, и печаль, и всё, что составляет суть человеческого бытия. И случилось так, что оба они сошлись в Запретном городе, в тот самый вечер, когда Государь принимал принца Южного королевства. Не по приглашению, любопытство привело их, ибо слишком громкой была слава юного Гаары, что затмила даже блеск Наследного принца. Утаката, вечный затворник, чьё сердце не знало покоя перед лицом неведомого, возжаждал узреть живую легенду. Джирайя же, старый любитель шумных пиров и женских прелестей, искал лишь повода испить доброго вина да поглазеть на чужеземных танцовщиц, ибо не чужд был плотских утех, хоть и перешагнул уже за пределы, где такие желания принято скрывать. Так они и встретились у ворот Запретного города: два света, два взгляда на мир, два течения, что никогда не должны были слиться. Но судьба, что ткёт свои узоры незримыми нитями, распорядилась иначе. И тогда взорам их предстало зрелище, перед которым померкли и чопорные тосты, и сухой блеск императорского приёма. Ибо из-за резных ширм выступила та, чьё имя ещё не было вписано в свитки, но чей образ уже запечатлелся в сердцах всех, кто её узрел. Она была прекрасна, как весенний день в горах: её чистота дышала свежестью диких орхидей в тайных ущельях, а изящный силуэт напоминал гибкую молодую иву, склонившуюся над хрустальным горным потоком. Облачённая в танцевальный наряд южных варваров, струящийся подобно водопаду лунного света, она ступала босыми ногами по холодным камням, словно те были мягким мхом древних лесов. Вуаль, тонкая, как крыло бабочки, скрывала её черты, но не могла скрыть глаз — зелёных, глубоких, как Небесное озеро Тяньчи, хранящее тайны бессмертных, в которых отражались звёзды, ещё не зажжённые на небе. Утаката смотрел, не в силах отвести глаз. Потом, уже в своей обители, он написал: Там, где застава врезается в небо, Ива склонилась над бездной глухой. Ветви её не обнимет прохожий, Тайна красы не нарушит покой. Он назвал её Сайшан-лю — Ивой над крепостью. Недосягаемой, одинокой, символом чистоты, которую не может запятнать никакая грязь. Джирайя же, старый греховодник, назвал её Цинсай-лю — Ивой, рушащей заставы, той, что одним взглядом берёт города. И начеркал углем на стене харчевни: Мечи заржавели, заставы пылают, И кони устали от вечной войны. Но разум мужей забирает мгновенно Твой стан под прозрачным шелком весны. Пляши, моя радость! Наш Государь мудр — Стены и башни в цене превзойдены. Великий Владыка за камень заставы Не выдаст сокровища нашей страны! И пошла волна. Сначала стихи Утакаты разошлись по рукам знати. Благородные мужи, ещё вчера осуждавшие бесстыдную наложницу, теперь читали при свечах строки поэта и вздыхали о тонкой, словно ива, стане — о красоте, что затмевает всё. А дворянки, прикрывая стыд длинными рукавами, шептали: «Какая тоска... какая красота...» И в их глазах горело восхищение, смешанное с завистью. И забылось всеми, что Сакура танцевала полуголой перед всем Двором. Запамятовали, что движения наложницы были столь развратны, что государственные мужи замирали и вздыхали подобно юнцам, впервые узревшим женскую плоть. Стереть из памяти то, что было, оказалось проще, чем спорить с красотой, воспетой в стихах. Осталась только Ива над крепостью — недосягаемая, чистая, прекрасная. А то, что под её ветвями бушевали страсти, способные свернуть горы, — об этом предпочитали молчать. Да и кто бы поверил, что та, о ком слагают такие стихи, могла быть иной? Потом стихи Джирайи разошлись по всей Поднебесной. Их перекладывали на музыку, и вскоре на площадях, в харчевнях и на постоялых дворах запели о той, чей стан сокрушает заставы. Простые люди подхватывали мелодию, и слова летели из уст в уста. А дети, наслушавшись этих песен, играли в «Иву, рушащую заставы», девочки прикрывали лица платками и кружились, подражая той, о которой пел старый поэт, мальчишки выкрикивали: «Отдам крепость!» — и никто из них не помнил позора наложницы. Все лишь знали, что во Дворце, в покоях под золотой черепицей, Государь прячет красавицу, чей стан тоньше ивовой ветви, чьи глаза зеленее весенней травы, и что сама она как песня, которую не перестанешь напевать, как сон, из которого не хочется просыпаться. Остальное забылось, стерлось из памяти, как стерлись бы имена тех, кто пытался её осудить. Осталась только легенда о красоте. Волна катилась дальше. Стихи и песни летели через горы и реки, через заставы и крепостные стены, о которых слагали легенды. О ней говорили в домах знати и в бедных хижинах. Дворянки тайком от мужей разучивали плавные движения бёдрами. Простолюдинки, собираясь у колодцев, напевали мелодию. И народ, не мудрствуя лукаво, придумал ей свой негласный титул. Люяо-нян — госпожа с ивовым станом. Так назвали её, и имя прилипло, как весенний цветок к подолу платья. Сакура не ведала о том, что творилось за стенами Запретного города. До неё не доходили слухи, не долетали песни, не достигали те строки, что слагали о ней два великих поэта. Ни один вестник не пересёк дворцовых ворот, чтобы поведать ей о той славе, что разлетелась быстрее весеннего ветра. Ибо она была всего лишь женщиной, для императорского двора всего лишь наложницей, для поэтов источником вдохновения, но для себя самой оставалась лишь той, кто страшится собственной тени. Она стояла у окна своих покоев, глядя на голубое небо, и думала только о том, как пережить предстоящую ночь. О том, что скажет ей Император. О том, что будет, если она ошибётся. О том, что ждёт её за порогом этой комнаты. И в этом неведении была своя горькая ирония: та, чья красота уже была воспета в стихах, не знала о силе, которой обладала. Та, чей стан сравнивали с ивой, рушащей заставы, боялась сделать лишний шаг. Та, о ком слагали легенды, считала себя никчёмной, бесполезной, всего лишь пешкой в чужой игре. Ибо такова судьба истинной красоты — быть последней, кто узнаёт о себе правду. Вернувшись от Императрицы, Сакура застала Сасаме в своих покоях. Служанка уже ждала, ибо до Императрицы первыми о женщинах в постели Государя узнают евнухи и лекари, ведущие свой учёт. Сасаме встретила баолинь спокойно, без тени любопытства или волнения. Она молча помогла госпоже вымыться, расчесала волосы, уложила их в простую, но изящную причёску. Когда Сакура была готова, Сасаме накинула на её плечи плащ, поскольку ранняя весна в этом году была еще по-зимнему холодна. Она оправила складки, одёрнула край, задержавшись на мгновение дольше, чем требовалось. — Господин Кабуто велел передать, — сказала она негромко, не глядя в глаза. — Император не жалует в постели робких женщин. Сасаме отступила на шаг и замерла у стены, пропуская госпожу вперёд. Сакура, кутаясь в плащ, направилась к выходу из покоев. Служанка последовала за ней, держась на почтительном расстоянии. Так они направились в сторону Императорского сада, но, пройдя мимо него дальше к северу, оказались у Ворот Тёмного Воина, где их уже ждали. Чёрная карета с гербами Императорского дома, запряжённая парой гнедых коней, стояла наготове. Кони нетерпеливо перебирали копытами, выдыхая в холодный воздух облачка пара. Рядом застыли двое евнухов в тёмных одеждах и четверо стражников. Сасаме остановилась, помогая наложнице взобраться по ступенькам в карету. Она не произнесла ни слова прощания, ни напутствия. Только когда шторка опустилась, отступила на шаг и низко поклонилась, передавая баолинь в руки тех, кто должен был прислуживать ей в купальнях. Карета тронулась. Путь предстоял неблизкий, ибо Императорские купальни находились за пределами столицы, на удалении от городской суеты. Сакура сидела, прижавшись к стенке, кутаясь в плащ, и смотрела в щель между шторками, как медленно проплывают за окном улицы столицы. Внутри было тепло, кто-то позаботился о жаровне. Она ехала долго. Почти час карета мерно покачивалась на ухабах, убаюкивая, погружая в странное, полусонное состояние. За это время день успел угаснуть. Сначала небо за окном стало бледно-розовым, потом лиловым, а затем и вовсе потемнело, на небе зажглись первые звезды. На столицу опустились сумерки. Когда карета наконец остановилась, Сакура вышла на холодный вечерний воздух. Перед ней возвышалось старинное здание с почерневшими от времени балками, но всё ещё величественное. Слуги сновали туда-сюда, зажигая факелы. — Этот ничтожный приветствует госпожу! Его Величество ещё не прибыл, — почтительно сообщил старый евнух, встречая её у входа. — Вам следует пройти внутрь и подготовиться. Сакуру провели через длинный коридор, мимо пустых ниш, где когда-то стояли статуи, в просторную комнату, освещённую десятками свечей. В воздухе пахло сандалом, ладаном и ещё чем-то сладковатым, тягучим, от чего кружилась голова. Две пожилые служанки, одетые в скромные серые платья, бесшумно скользнули к ней и согнулись в поклоне. — Приветствуем госпожу, — произнесли они в один голос. Одна из них, та, что выглядела постарше, с морщинистым, но добрым лицом, выпрямилась и заговорила: — Не пугайтесь, госпожа. Мы здесь по велению Его Величества. В этих купальнях исстари заведено готовить наложниц к встрече с Государем. Вы позволите, госпожа? Сакура кивнула. В голосе служанки были лишь только уважение и спокойная деловитость. Женщины помогли ей снять плащ. Потом, осторожно, словно прикасаясь к драгоценности, распустили её волосы — длинные, розовые, они рассыпались по плечам тяжёлой, струящейся волной, подобно облаку из тончайшего шёлка. Одна из них взяла гребень из черепахового панциря и принялась расчёсывать. Другая служанка, тем временем, помогла Сакуре снять халат. Та замерла обнажённой, чувствуя, как под их взглядами кожа покрывается мурашками. Но женщины не выказали ни тени смущения, они делали свою работу, ту, которой занимались, должно быть, много лет, ещё когда эти купальни не пустовали. — Присядьте, госпожа, — тихо сказала старшая, указывая на низкий табурет перед зеркалом из полированной бронзы. Сакура села. Одна из служанок продолжала расчёсывать её волосы, вторая подала небольшую чашу с тёплой водой и ароматное полотенце, чтобы освежить лицо и руки. Вода в чаше слегка дымилась, источая едва уловимый, сладковатый аромат дикой орхидеи и мускуса — особый настой Управления делами дворца, рецепт которого веками хранился в тайне, применяемое лишь по особому указу Его Величества. Стоило Сакуре прижать к лицу влажную ткань, как это благовоние проникло глубоко в лёгкие. Почти сразу по её венам разлилось странное, ленивое тепло, а кончики пальцев начало покалывать. Отрешенность и легкое одурманивание мягко коснулись разума. Сакура молчала. Ей было неловко, но странным образом стыд стремительно отступал и деловитость женщин была тут ни при чём. Тайный яд, растворенный в воздухе и воде, уже начал свою невидимую работу, пробуждая в глубине её тела томительное, чуждое ей ранее предвкушение. Когда волосы были расчесаны, служанки подали Сакуре чёрный шёлковый плащ — тонкий, почти прозрачный, сквозь который угадывались очертания тела. Он скользнул по плечам, упал до самых пят. Кожа под шёлком теперь казалась непривычно чувствительной, реагируя на малейшее трение ткани вспышками затаенного жара. Старшая служанка протянула ей мягкое полотенце. — Госпожа, вам надлежит помочь Его Величеству с омовением, — сказала она. — Это традиция этих купален. Те, кого Государь приглашает, сами входят к нему, неся в руках лишь полотенце. Сакура взяла полотенце, сжимая его в дрожащих пальцах. — Следуйте за мной, госпожа, — сказала служанка и направилась к выходу. Она провела Сакуру чередой длинных переходов, мимо бронзовых светильников, чей трепетный свет играл на чёрном шёлке, превращая его в мерцающую гладь. Босые ступни бесшумно ступали по тёплому дереву, но каждое прикосновение к полу отдавалось в висках глухим, пульсирующим толчком. Сакура почти не чувствовала ног — они двигались сами, словно её тело уже не принадлежало ей, подчиняясь какой-то чужой, неумолимой воле. Сердце колотилось так сильно, будто было готово выпорхнуть, разорваться на куски. Воздух, такой тёплый и влажный в переходах, вдруг стал вязким, как смола, Сакура пыталась дышать, но каждый вдох давался с трудом, будто кто-то сжимал её грудную клетку невидимыми тисками. Страх, что сковал её тело, был не тем липким ужасом, от которого немеют пальцы и подкашиваются колени. Этот был глубже, он сворачивался ледяным клубком где-то в самой сердцевине существа, вгрызался в позвоночник, тянул холодом изнутри. Она боялась того, что должно было случиться. Того, что сделает её телом, которое она больше не узнает. Того, что навсегда оставит в ней чужой след. Она почти не знала, что именно произойдёт. Уроки Анко приоткрыли завесу, но не сняли страха. Она знала, что между мужчиной и женщиной происходит нечто, от чего мужчины сходят с ума, а женщины… женщины либо стонут от удовольствия, либо замирают, стиснув зубы, и терпят. Она не знала, каково это — чувствовать чужую плоть, быть раздавленной под тяжестью чужого тела. И это незнание пугало больше всего. Ей не хотелось этого. Всё её естество кричало: «Нет! Не надо!» Но ноги не слушались. Они несли её вперёд, туда, где за резной дверью ждал он. Она не мечтала подарить свою невинность любимому. Она вообще никогда не мечтала о том, чтобы её коснулись. Уроки Анко научили её, что тело может отвечать на ласку, но это знание было чужим, навязанным. Её собственное тело молчало. Оно не желало никого. Оно не хотело быть желанным. Сакура просто хотела выжить. Но выживание требовало платы. И теперь, стоя перед этой дверью, она чувствовала, как плата приближается. Как тонкий шёлк плаща, почти ничего не скрывающий, становится её последней защитой. И за этой защитой ничего нет. Ни силы, ни воли, ни права сказать «нет». Потому что наложницы не говорят «нет». Они подчиняются. Они ложатся. Они терпят. Они улыбаются. Она знала, что за дверью ее ждет человек, чьё имя заставляло трепетать армии, чьи приказы не обсуждались, чьё тело было чужим, незнакомым, пугающим. Широкие плечи, сильные руки, способные сжать в кулаке чью-то жизнь. Это был не тот мужчина, которому она хотела бы отдаться. Это был мужчина, который мог её раздавить и не заметить. Страх скрутил внутренности узлом. Ей хотелось развернуться. Но она знала: не имеет права. Наконец они остановились перед высокой резной дверью. Служанка поклонилась и бесшумно удалилась, оставив её одну. Сакура зажмурилась, сжала челюсти так, что заныли зубы, толкнула дверь и переступила порог. Деревянный пол под ногами сменился каменным — тёплым, гладким, отполированным до блеска ногами многих поколений. Покои императорской купальни встретили её тяжёлым, влажным теплом. Воздух был пропитан сладким, дурманящим ароматом «драконьей крови» и дикого лотоса. Сквозь полупрозрачные шелковые ширмы Сакура видела лишь белую дымку пара, поднимающуюся над поверхностью воды, что едва заметно колыхалась, словно дышала в такт чьему-то глубокому, скрытому от глаз волнению. В другом конце, на широком каменном выступе, сидел Государь. Вода доходила ему почти до груди, омывая широкие плечи, скрывая то, что ниже. Влажные чёрные волосы прилипли к шее, к вискам, к плечам, и капли воды стекали по ним медленно, задерживаясь в ложбинках, обрисовывая рельеф груди, скользя по напряжённым мышцам. В полумраке купальни его статный силуэт дышал врожденным величием: это был облик дракона и осанка феникса, лишенные парадных одежд, но не утратившие своей пугающей власти. Его руки, сильные, жилистые, расслабленно лежали на каменном бортике, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая сила, готовность в любой миг сжаться в кулак и обрушиться на того, кто посмеет нарушить покой. Его взгляд, обычно пронзительный и холодный, походил на глубокую осеннюю воду, манящую и опасную. Сакура смотрела и не могла отвести взгляд. Она не должна была смотреть. Ей полагалось опустить глаза, склонить голову, ждать приказа. Но её взгляд намертво прирос к его фигуре, окутанной белым туманом пара, и она не могла оторваться, как ни пыталась, ибо он был прекрасен. Пугающе, нечеловечески прекрасен. Как багровый закат над полем битвы, усыпанный телами павших. Как первый снег, укрывающий груды камней там, где когда-то стоял город. Как клинок, обагрённый кровью, но отточенный до зеркального блеска. С усилием отведя взгляд, Сакура опустилась на колени у входа и склонилась в низком поклоне, касаясь лбом прохладного каменного пола. — Наложница приветствует Ваше Величество. — Подойди, — приказал он, и голос его эхом разнёсся под высокими сводами. Неоднозначно. Так, что можно было понять двояко. Подойди, чтобы помочь с омовением? Или подойти сразу в его объятия? Он сидел на камне, раздвинув ноги, и лишь стыд не позволял Сакуре разглядеть, что скрывается под водой. Она поднялась и гордо посмотрела ему прямо в глаза, высоко подняв голову. Словно легкое облако, закрывающее луну, она скинула с плеч чёрный шёлковый плащ. Тонкая ткань беззвучно скользнула вниз, упав к её ногам, подобно сброшенной змеиной коже. Она бросила на пол полотенце, которое всё ещё сжимала в руке, обрывая последнюю нить покорности. И замерла на мгновение, чтобы он успел разглядеть. Увидеть скрытую доселе красоту её тела. В отблесках факелов её бледная кожа сияла ослепительной белизной, затмевающей чистейший хотанский нефрит. Взгляду Императора открылась тонкая талия и соблазнительная округлость бёдер, подобные изгибам роковой чаровницы Яо-цзи, способной погубить династию. Она не пряталась. Не стыдилась. Она стояла перед ним обнажённая, гордая, прекрасная. Прямая осанка выдавала в ней не покорную рабыню, а истинную хозяйку собственной судьбы, готовую сыграть в самую опасную игру с самим Небом. Потом она сделала первый шаг в воду, и плавные, невесомые движения обнаженных ног заставили водную гладь идти кругами. Тёплая, почти горячая, вода обожгла кожу, поднимаясь всё выше до щиколоток, до колен, до бёдер. Она шла медленно, ведя этот танец сближения одними лишь глазами и не опуская взгляда перед Его Величеством. Вода сомкнулась у её талии, окутывая её, словно жидкий шелк, и скрывая то, что только что было открыто его взору. Она шла через всю купель, сквозь густой туман пара, поднимающийся к сводам, прямо к нему, прямо в его немигающие чёрные глаза, в которых теперь полыхал опасный огонь. Она двигалась к затаившемуся дракону, как грациозная нимфа реки Ло, чья красота способна пьянить сильнее выдержанного дворцового вина. — Подойди, — повторил он, протягивая руку, когда расстояние сократилось до нескольких шагов. Она шагнула ещё раз, ещё. И когда оказалась достаточно близко, он сжал её пальцы и потянул к себе. Одним резким, властным движением он усадил её к себе на колени, разведя её ноги под водой так, что она оказалась верхом на нём. Сакура ахнула, почувствовав, как горячая вода омывает их тела, как его руки сжимают её талию, притягивая ближе. Сердце её испуганной птицей забилось в груди перед лицом неодолимой стихии. Он не дал ей опомниться. Его рука скользнула ей на затылок, притягивая к себе, и он поцеловал её. Жарко, властно, почти дико — так, будто не целовал, а пожирал, будто хотел выпить её до дна, вырвать стон, заставить подчиниться. Его язык ворвался в её рот без спроса, без позволения, и Сакура, потерявшая опору, вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами мокрую, горячую кожу. В этом яростном поцелуе проявился весь его дух, поглощающий горы и реки, неодолимый напор Правителя, привыкшего брать то, что принадлежит ему по праву. Вода вокруг них ходила ходуном, расплёскиваясь через край каменной купели, но они не замечали ничего. Только жар, только этот бесконечный, головокружительный поцелуй, от которого темнело в глазах. Когда он наконец оторвался от её губ, Сакура дышала тяжело, прерывисто, чувствуя, как кружится голова. Он смотрел на неё из-под полуопущенных век, чёрные глаза горели темным, влажным огнём. Медленно, почти нежно, он провёл большим пальцем по её припухшим, влажным губам, будто стирая следы поцелуя. — Ты — мой яд, — произнёс он, и в этом слове была только тёмная, сладкая безысходность. — Яд, который погубит меня. Он сжал пальцы на её затылке, притягивая ближе, касаясь губами её уха. — Сладкий, — прошептал он, — но опасный. Его другая рука скользнула по её бедру, сжимая, заставляя её прижаться ближе. Вода плескалась вокруг, скрывая то, что происходило между ними, но Сакура чувствовала всё — его возбуждение, его силу, его нетерпение, которое он так старательно сдерживал. — Я не боюсь, — выдохнула она, скорее успокаивая себе, чем желая что-то поведать о своей храбрости Государю. Он усмехнулся — коротко, почти зло, и в этой усмешке на миг проглянул беспощадный Владыка Поднебесной. — Боишься, — сказал он. — И правильно. Он поцеловал её снова уже не так дико, почти нежно, но от этой нежности стало только страшнее. Потому что в ней чувствовалась такая же безысходность, как и в его словах. Та же тёмная, сладкая гибель, от которой не спасут ни стены Запретного города, ни вся Великая армия Поднебесной. Это была неотвратимая осень их чувств, наступающая посреди пылающей весны. А потом он перестал сдерживаться. Его руки скользнули по её спине, по пояснице, сжали ягодицы, приподнимая её в воде. Сакура ахнула, обхватив его за шею, чувствуя, как под водой его возбуждение касается её бёдер, скользит между ног. Её тело, разогретое горячей водой, казалось невесомым, словно кружащийся снег, гонимый ветром. И каждое его прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри сладкой, тянущей болью. Он целовал её шею — отчаянно, с той жадной, почти пугающей нежностью, от которой у Сакуры перехватило дыхание. Каждое прикосновение его губ оставляло на её бледной коже невидимые клейма, которые тут же остывали под каплями влажного пара, заставляя её вздрагивать. Его дыхание обжигало ключицы, спускалось ниже, к ложбинке между грудей, и Сакура беспомощно выгнулась в его руках. Её пальцы судорожно впились в его плечи, путаясь в мокрых, чёрных, как смоль, волосах, пытаясь удержать равновесие в этом теряющем опору мире. Горячая вода купели тяжело колыхалась вокруг них. Сакура чувствовала, как под этой толщей воды его сильные ладони оглаживают её спину, безошибочно очерчивая изгиб поясницы и прижимая её к себе так тесно, что между ними не осталось пространства — только бешеное, рваное биение двух сердец. В этот миг Государь, обладавший непреклонной волей, казался узником собственного желания, готовым сгореть в её руках, как сухая трава от удара молнии. Белый пар клубился вокруг них плотной, непроницаемой завесой. Он отсекал их от Запретного города, от бдительных евнухов за дверью и любопытных служанок. Его рука скользнула выше по бедру, сжимая, заставляя её прижаться ещё ближе. Сакура беспомощно выдохнула ему в губы, чувствуя, как его пальцы впиваются в мягкую кожу, как его возбуждение пульсирует под водой, касаясь её сквозь толщу горячих волн, сквозь пар, сквозь остатки её страха. Ей было невыносимо, до жара в щеках, стыдно от этой пугающей близости, но внутри неё уже разливалось тёмное, сладкое тепло. Она больше не пыталась отстраниться, послушно принимая то, что делал с ней Государь. — Ты чувствуешь? — прошептал он, не спрашивая, а утверждая. — Что ты со мной делаешь? Сакура хотела ответить, но голос застрял в горле. Стыд и нахлынувшее возбуждение окрасили её шею и лицо густым румянцем, который невозможно было скрыть в полумраке. Она могла лишь судорожно кивнуть. Не зная, куда деть руки, она робко запустила пальцы ему за шею, перебирая мокрые чёрные пряди и пряча горящее лицо в изгибе его сильного плеча, лишь бы он не видел её смущения. Каждое случайное скольжение его бёдер под водой отзывалось где-то глубоко внутри томительным, сладостным теплом. Это было новое, пугающе приятное чувство, от которого слабели руки. Она замерла, боясь шевельнуться, завороженная тем, как сильно бьётся её собственное сердце и как послушно её тело отзывается на его близость. Император выдохнул сквозь зубы, чувствуя её безмолвное, трепетное согласие. Это звенящее, разделенное на двоих предвкушение, когда они стояли на самом краю, но еще не переступили заветную черту, связывало их прочнее любых клятв. — Хватит, — выдохнул он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Здесь не место. Он подхватил её под бёдра и спину, легко приподнимая из воды. Сакура тихо ахнула от неожиданности, инстинктивно вцепляясь пальцами в его широкие плечи, чтобы не упасть. Её обнажённые колени оставались робко прижаты друг к другу, а мокрое тело казалось хрупким и невесомым в его сильных руках. Император уверенно выбирался из купели, не давая ей соскользнуть. Вода стекала с них ручьями, оставляя на каменном полу тёмные лужи. Он толкнул плечом резную дверь. Влажный, душный пар купальни мгновенно остался позади, их встретил сухой, прохладный воздух длинного прохода, насквозь пропитанный густым ароматом сандала и застарелых благовоний. Тёмное дерево пола под его босыми ногами едва заметно поскрипывало. Они безмолвно пересекли череду полупрозрачных ширм из тончайшего алого шёлка, расшитых золотыми нитями. От их быстрого движения шёлковые полотна вздымались и опадали, словно занавеси из закатных облаков. Колышущийся свет свечей, проходя сквозь алую ткань, окрашивал их обнажённые мокрые тела в тёплые, багровые тона. В этом мерцающем, густом полумраке Сакура чувствовала, как её сознание плывёт, уступая место сладостному туману. Наконец они оказались в покоях. Огромное императорское ложе, укрытое тяжёлым балдахином из багрового парчового шёлка на четырёх резных столбах, занимало центр комнаты. Белые шёлковые простыни были разбросаны мягкими, прохладными волнами, а в изголовье покоились расшитые подушки. Император бережно опустил её на постель. Влажные розовые пряди рассыпались по белизне подушек, точно лепестки, вдавленные в чистый снег. Прохлада белого шёлка обожгла её разгорячённую спину, но Государь не спешил отпускать её. Он навис над ней, и в этой звенящей тишине спальни она впервые осознала: они оба совершенно обнажены. Больше не было спасительной толщи воды, не было скрывающего их пара. Только кожа к коже. Только удушающий жар, исходящий от его тела, и его глаза — чёрные, бездонные омуты, в которых горело первобытное, порочное пламя, способное испепелить её душу дотла. Ей стало стыдно. Но это был не тот стыд, что заставляет малодушно закрывать глаза и отворачиваться. Этот стыд разливался по её щекам лихорадочным, греховным жаром, заставляя сердце биться на грани безумия, а тело — вопреки всякому разуму тянуться навстречу его безупречной, хищной силе. Он не был похож на хрупких, утончённых юношей из знатных семей, даже Наследный принц был лишь мальчишкой рядом с ним, ибо он был Императором. Деспотичным, властным господином, знающим цену каждому своему вздоху. От этого почтительного, священного страха перед его мощью у неё перехватывало дыхание, а внизу живота стягивался тугой, томительный узел. Её взгляд заволокла густая дымка неосознанной страсти, рождающейся в самых темных глубинах существа, где покорность смешивается с одержимостью. Он медленно, с тяжелым давлением провёл ладонью по её боку, от тонкой талии до округлого бедра. Сакура судорожно выдохнула, неосознанно выгибаясь навстречу этой горячей руке. Её кожа буквально плавилась под его пальцами. Не умея говорить на языке страсти, она лишь теснее прижималась к нему, беспомощно вцепляясь пальцами в его плечи и пряча пылающее лицо в изгибе его шеи, улавливая губами бешеный, рокочущий пульс того, кто прямо сейчас забирал её жизнь и её волю без остатка. Государь наклонился и поцеловал её — нежно, почти невесомо, касаясь губ, словно пробуя на вкус. Сакура ответила, неумело, робко, но с каждым мгновением всё смелее. Его язык скользнул в её рот, медленно, лениво, дразня. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, и почувствовала, как он коротко, хищно улыбнулся в поцелуй. Он поднялся, нависая над ней всей своей мощной, тяжёлой фигурой. В его глазах бушевало порочное, испепеляющее пламя, но его брови-мечи сурово сошлись у переносицы. Его страсть уже достигла пика, дикое, первобытное желание требовало немедленно сокрушить последнюю преграду, но он силой обуздал этот порыв. Это был их первый момент единения, и её хрупкое, нежное тело ещё не было готово. Наглый, эгоистичный натиск прямо сейчас сломал бы её, а Император не желал довольствоваться малым. Намеренно продлевая это томительное ожидание, Император опустил ладонь между её бёдер. Его движения не были робкими; его пальцы ласкали её с уверенной, почти карающей щедростью, безошибочно подчиняя себе её тело. Он заставлял её изнывать от невыносимой, пьянящей лихорадки, упиваясь тем, как Сакура беспомощно выгибается навстречу его руке. До этой ночи он прикасался к ней так всего один-единственный раз. Но Сакура до мельчайших подробностей помнила то безумное, сладостное беспамятство, в которое он её поверг. В его движениях сквозил искушённый опыт мужчины, через чью постель прошел не один десяток женщин. Он безупречно знал, как заставить её трепетать, и бессовестно пользовался этим знанием, чтобы довести её до полного изнеможения. Он дразнил её, заставлял стонать и гореть в его руках, полностью растворяя её стыд в чистом наслаждении. Он вошёл в неё медленно, плавно, и она не почувствовала боли — только непреклонное, заполняющее её изнутри давление. Лишь ощущение того, как их тела соединяются в порочный, предначертанный союз Облака и Дождя. В звенящей тишине багрового ложа стали отчетливо слышны тихие, влажные звуки. От этой бесстыдной, неприкрытой интимности её щёки заливало лихорадочным жаром. Ей было стыдно — до закипающих на ресницах слёз, до отчаянного желания закрыть лицо руками. Но Сакура не отвернулась. Пересиливая смущение, она неотрывно смотрела в его бездонные глаза, где бушевало пламя, и чувствовала, как внутри также разгорается огонь. Император замер на мгновение внутри неё, удерживая себя, и давая ей свыкнуться с этой пугающей, собственнической тяжестью. Его нежность была властной, не знающей отказов, но удивительно бережной. Затем он начал двигаться — медленно, глубоко. Каждое его размеренное движение отзывалось внутри неё новой волной жара. Сакура судорожно, рвано выдохнула, чувствуя, как последняя капля её воли растворяется в этом обжигающем прикосновении. Она беспомощно прижалась к его мокрой груди, ища защиту. Потеряв всякую опору, она неосознанно потянулась навстречу его безупречному ритму, вверяя своё хрупкое тело его власти. Его сильные ладони намертво фиксировали её бёдра, направляя каждое движение с тяжелой, искусной точностью. Сакура позволила себе задохнуться, утонуть в лавине его прерывистого дыхания и в глухом, рокочущем пульсе, что бился под её пальцами. В звенящей, дурманящей тишине багрового ложа не осталось ничего, кроме тяжелого шелеста шёлка, жара двух тел и этих тихих, влажных, сводящих с ума своим бесстыдством, звуков. А потом волна накрыла её — неожиданно, оглушительно, заставляя выгнуться всем телом. Сакура прижалась к нему, впиваясь ногтями в его спину и оставляя следы на безупречной коже Императора. Всё её существо свело сладостной судорогой. Сквозь пульсирующее, темное безумие она слышала собственный голос — тонкий, жалобный, почти испуганный силой чувства, которое подарил ей этот мужчина. Она лежала, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как Император всё ещё пребывает внутри неё, а его обжигающее дыхание касается её губ. Но Государь не остановился. Упиваясь её изнеможением, он начал двигаться снова — медленнее, чем прежде, с той властной нежностью, которая подчиняет прочнее любых цепей. Это был не яростный натиск, а глубокая, тягучая ласка. Сакура тонула в этом огне, в нестерпимом жаре, который исходил от его сильного тела, от его рук и от губ, медленно покрывающих поцелуями её плечи, шею и ключицы. Ей казалось, что она задыхается в его объятиях, но от этой сладкой смерти не хотелось спасаться. В его руках хотелось умереть. Одним плавным, непреклонным движением он перевернул её, увлекая за собой. Сакура оказалась сверху и, чувствуя, как невероятно глубоко он заполнил её в этой новой позе, испуганно ахнула, судорожно вцепившись пальцами в его плечи. Император обхватил её тонкую талию ладонями. Его руки скользили по её бёдрам, поднялись выше, сжав небольшую грудь. Он ласкал её, медленно поглаживая большими пальцами соски, и от этого прицельного, искусного внимания Сакура беспомощно выгибалась, пряча лицо в тумане собственных волос и стонала, не в силах больше сдерживать рвущийся из груди трепет. В этой багровой полутьме ложа, пропитанной ароматом сандала, её смущение окончательно растворилось в его безусловной, гипнотической власти. Свечи мерцали вокруг, отбрасывая на их тела пляшущие тени. Балдахин из красной тяжелой парчи колыхался от их движений. В этом полумраке, взирая на Государя сверху-вниз, Сакуре вдруг показалось, что она видит перед собой не Императора, а того, кто когда-то приходил к ней под видом братца Шисуи — мягкого, терпеливого, с лёгкой улыбкой и спокойными глазами. Того, кто учил её держать кисть, бережно поправлял пальцы и хвалил за удачные иероглифы. Она смутилась. Нелепо, по-детски, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Как можно было сейчас, в этот самый миг, когда их обнажённые тела сплетены, когда она сидит на нём верхом, принимая его, думать о том, что этот мужчина был её учителем? Осознание этой запретной связи, смешение почтительного уважения к наставнику и чистой страсти к Правителю Поднебесной обожгло её изнутри. От этого жгучего стыда, от порочного ощущения собственной слабости всё внутри неё судорожно сжалось. Новая волна наслаждения, куда более мощная и сокрушительная, чем первая, накрыла её с головой. Она прижалась к нему всем телом, пряча пылающее лицо в его широком плече. Император крепко обнял её, замирая на мгновение. Он дал ей перевести дыхание, и Сакура сквозь пелену блаженства чувствовала, как сильно бьётся его сердце. — Устала? — спросил он. Его низкий, хриплый голос, опаливший её ухо, прозвучал с лёгкой, едва заметной усмешкой. Она не ответила — только помотала головой. Тогда он перевернул её снова, уложил на спину, и продолжил. Каждое его движение отзывалось внутри неё сладкой, тянущей негой. И когда он наконец замер, прерывисто выдохнув ей в шею, Сакура почувствовала, как последняя вспышка этой безумной ночи медленно угасает, оставляя после себя лишь звенящую тишину. Император остался лежать на ней, тяжело и размеренно дыша, придавливая её к матрасу своей сильной, массивной фигурой, словно заявляя окончательные права на свою добычу. Его мокрые чёрные волосы, рассыпавшиеся по белизне подушек, переплелись с её розовыми прядями, связывая их судьбы под этим навесом из тяжелой парчи. Стыд, смешанный с осознанием совершенного греха, всё еще окрашивал её щеки едва заметным румянцем. В остывающей полутьме спальни Сакура закрыла глаза, чувствуя себя хрупким лепестком, который гроза наконец оставила в покое, но уже никогда не вернёт обратно на ветку. Отныне её жизнь была неразрывно вплетена в судьбу Запретного города.