Полдень

Запретный город в этот вечер был подобен драгоценной шкатулке, распахнувшей свои створки для желанного гостя. Сотни фонарей, подвешенных под карнизами дворцов, струили золотой свет, в котором снег, ещё лежащий у подножия колонн, переливался алмазной россыпью. Воздух, холодный и прозрачный, был напоён ароматами благовоний. Запахи сандала, мирры, сухих лепестков хризантем перемешались и казалось, что зима наконец отступила, уступая место дыханию праздника. Сакуру вывезли из Дворца вечной справедливости в закрытом паланкине. Некогда белые, а теперь серые, грязные, занавески были задёрнуты наглухо. Она сидела на жёстком деревянном сиденье, сжавшись в комок, кутаясь в длинный тёмный плащ, что скрывал её с головы до пят. Ткань плаща была грубой, тяжёлой. Под ним, на голом теле, была лишь одежда для танца — тонкий, почти невесомый шёлк, от которого кожа горела и в то же время леденела от холода. В руках она сжимала край плаща, и пальцы её дрожали то ли от волнения, то ли от страха, то ли от холода, пробиравшего до костей. Носильщики двигались быстро, почти бегом. Паланкин раскачивался, и Сакура то и дело ударялась плечом о деревянные стенки. Где-то рядом слышались чьи-то голоса, обрывки фраз, смех, звон посуды. Праздник уже начался. Сакура прижалась щекой к холодной стенке, пытаясь унять дрожь. Сквозь щель она разглядела Зал Сохранения гармонии. Деревянный прямоугольный павильон с двухъярусной крышей, чьи загнутые углы уходили в тёмное небо, словно когти дракона, возвышался перед ней подобно мифическому зверю. Красные фонари, подвешенные к карнизам, уподобляли его в огромному, мерцающему кораблю, плывущему по волнам зимней ночи. Паланкин остановился у бокового входа, предназначенного для слуг. Носильщики опустили его на землю, и чьи-то руки помогли Сакуре выбраться. Она натянула капюшон глубже, почти закрывая лицо, и её тут же подхватили, повели куда-то узкими, тёмными коридорами, где не было ни света, ни людей. Где-то вдалеке слышалась нежная, плавная музыка. Сакура, разумеется, с первых нот узнала ее. Это была мелодия танца, который исполняла Ваньи на празднике середины осени. Гордая, яркая, всегда привлекавшая к себе взгляды, благородная жемчужина на ладони клана Яманака сейчас танцевала на сцене, купаясь в лучах обожания, и придворные дамы замирали от восторга, а мужчины не могли отвести глаз. Сакуру завели за высокую расписную ширму. Туда, где обычно ждали своего выхода танцовщицы и музыканты. В лицо пахнуло тёплым, сладковатым воздухом дорогого вина, смешанным с ароматами благовоний. Сквозь щели в ширме она увидела зал. Отсюда, из тени, он показался ей огромным, почти пустым внутри, с высоким потолком, терявшимся в полумраке. Колонн почти не было, и пространство казалось бескрайним, как само небо. А там, в освещенном светом центре этого пространства, танцевала Ваньи. Её фиолетовое платье струилось, как водопад, руки взлетали, подобно изящным журавлиным крыльям, и весь зал следил за ней, затаив дыхание. Сакура отшатнулась, прижалась спиной к холодной стене. От волнения колени начинали дрожать, и её страх перед предстоящим выходом усилился до такой степени, что она едва могла дышать. Какая-то липкая, противная тошнота подкатывала к горлу, сжимая внутренности, и она уже почти жалела, что согласилась на это безумство. — Тихо, — шепнул кто-то рядом. — Твоя очередь ещё не пришла. Жди. Она послушно ждала, прислушиваясь к музыке и смотрела на сцену сквозь щели в ширме. Где-то вдалеке звенели чаши, слышался приглушённый смех, чьи-то голоса произносили тосты, хвалебные, приветственные, льстивые речи. Праздник шёл своим чередом. — Твоя очередь, — шепнул голос за спиной. Сакура глубоко вздохнула. Пальцы разжались, тяжёлый плащ скользнул с плеч, упал на пол бесшумной черной лужей. Холод коснулся открытой кожи. Она шагнула из-за ширмы на свет, ступая босыми ногами по холодным каменным плитам. Зал Сохранения Гармонии в этот вечер выглядел иначе, чем на празднике середины осени. Столов было меньше, лишь для самых приближённых, для тех, чьё место было у самого трона. Остальное пространство оставалось пустым, открытым, предназначенным для танцев и увеселений. Вдоль стен, в полумраке, замерли слуги с подносами. Сакура не спешила. Она шла медленно, делая каждый шаг так, будто ступала не по камню, а по шёлку. Бёдра её покачивались словно в такт музыке, спина оставалась прямой, а голова чуть наклонённой, так что вуаль, тонкая и золотистая, струилась за ней, подобно утреннему туману. Руки, обнажённые до плеч, двигались плавно, описывая в воздухе едва заметные круги, дразня, обещая, маня. Ее маленькие, бледные ступни, бесшумно ступающие по каменным плитам, порозовели от холода. Все взгляды обратились на неё. Женщины замирали с чашами у губ, мужчины наклонялись друг к другу, шепчась за веерами. Даже слуги, обученные не поднимать глаз, на миг забывали о своих обязанностях. Кто эта танцовщица? Почему одета так неприлично, так вызывающе, так... соблазнительно? Короткая, расшитая золотом туника открывала живот и руки, длинная юбка с высокими разрезами обнажала бёдра при каждом шаге, а тонкая золотистая вуаль скрывала лицо, оставляя на виду лишь зеленые глаза, горящие в полумраке холодным, загадочным огнём. Волосы были убраны под полупрозрачный платок, и лишь редкие пряди у лба, выбившиеся из-под ткани, сверкали в свете свечей розовым серебром. Никто не узнавал в этой женщине наложницу, что уже месяц не покидала стен своих покоев. Её плавная, почти вызывающая походка говорила о другом. Перед благородными гостями точно предстала умелая куртизанка, танцовщица из дальних земель, а может и сама принцесса Южного королевства забавы ради решила развлечь гостей. Другого и быть не могло, верно? Сакура не кланялась перед танцем, не поприветствовала гостей, как то было принято. Она шла в полной тишине, и взгляды следовали за ней, как стая голодных псов за добычей. Государь восседал на своём месте подобно дракону, вознёсшемуся над облаками. Его чёрные глаза следили за ней, и Сакура не могла понять, узнал ли он её или тоже принял за чужеземную танцовщицу. По правую руку от Императора расположился Наследный принц. Холодный и прекрасный той пугающей, почти неживой красотой, от которой когда-то замирало её сердце. Его тёмные глаза, подобные глубоким, ледяным водам горного озера, смотрели прямо на неё. Рядом с ним, почти вплотную, сидел юноша с пшеничными волосами, такими яркими, что, казалось, будто по ним струится тёплый золотой свет летнего солнца. Он улыбался — открыто, широко, совсем не так, как принято во Дворце, искренне. Сакура подумала, что это, должно быть, и есть тот самый наследник клана Узумаки, о котором говорил Император. Друг Наследного принца и ученик её приёмного отца. Она никогда не видела его прежде, но сомнений не оставалось, ведь только такой человек мог улыбаться так, будто не знает, что такое страх и ложь. Этот пусть и не особо красивый, но безумно притягательный юноша смотрел на Сакуру с неподдельным интересом, и в его глазах было лишь только искреннее, живое восхищение. По левую руку от Государя, чуть поодаль, сидел тот, ради кого, вероятно, и был устроен этот пир. Красноволосый юноша с бледной, почти прозрачной кожей и проницательными бирюзовыми глазами, которые, казалось, видели сквозь саму плоть. Его короткие волосы были непривычны для взгляда Сакуры, а в ушах поблёскивали массивные золотые серьги. Одежда его была расшита золотом и камнями так густо, что ткань почти не было видно, и в этом она не уступала парчовым халатам императорских сановников, но крой был совершенно иным, чужим. Поверх парчового халата был накинут серый, густой мех с длинным ворсом, от которого исходил удушливый, сладкий аромат благовоний. Он выглядел здесь неуместно словно хищник, случайно забредший в золотую клетку. Но больше всего Сакуру поразили его глаза, подведённые чёрной сурьмой, отчего взгляд юноши казался ещё ярче, ещё пронзительнее. Она не могла ошибиться, перед ней сидел принц Южного королевства Гаара. Сакура наконец достигла центра зала и остановилась. На миг замерла, как натянутая тетива, готовая сорваться. Музыка зазвучала — незнакомая почти для всех присутствующих, с тягучими мотивами, от которых по коже бежали мурашки. И её тело, наученное неделями упорных занятий, потекло в ритме, как вода, как волна, как пламя, которое лижет ветер. Танец начался. Музыка лилась медленно, тягуче, как прозрачный, цветочный мёд, стекающий с ложки, и Сакура таяла в ней, становилась её частью. Её тело двигалось в такт, плавно, текуче, будто она была соткана из воды и лунного света. Бёдра описывали круги, то замедляясь, то ускоряясь, и каждый мужчина в зале ловил себя на мысли, что не может оторвать взгляд. Это было не просто движение, это было желание, затянутое в шёлк, это была плоть, ставшая музыкой, это было то, от чего пересыхало в горле и темнело в глазах. Руки стекали вверх, пальцы трепетали, как крылья ночной бабочки. В одном даже ее дыхании было столько скрытой, опасной ласки, что любой был бы готов пасть к ногам загадочной танцовщицы. Она изгибалась, и свет свечей скользил по её открытому животу, по ложбинке между грудей, по изгибу бёдер, скрытых под тончайшим шёлком. Она наклонялась назад, и вуаль соскальзывала чуть выше, открывая подбородок, шею, ключицы. Тонкая золотистая ткань струилась по её лицу, пряча черты, но не пряча красоту, лишь подчёркивая её, делая загадочной, недосягаемой, желанной. В свете тысяч свечей её обнажённые руки, плечи, живот казались выточенными из слоновой кости. Замолкли все разговоры. Даже самые старые вельможи, видевшие сотни танцовщиц, забыли о своих чашах с вином. Придворные, привыкшие к строгому этикету, не могли скрыть изумления. Кто-то приоткрыл рот, кто-то потянулся вперёд, будто пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь проклятую вуаль. Но были и те, кто смотрел иначе, не с любопытством, а с голодом. С той животной, первобытной жадностью, которая не знает ни стыда, ни приличий. Их взгляды скользили по её телу, липли к каждому изгибу, впивались в места, которые следовало бы скрывать. Они облизывали губы, сжимали ткани рукавов, и в их взглядах горело то, что невозможно было спутать ни с чем. Наследный принц смотрел на неё, и пальцы его, лежащие на подлокотнике кресла, чуть заметно дрожали. Он узнал её. Узнал не по телу, ибо тело он видел впервые таким, открытым, почти нагим. Не по волосам, розовые пряди были скрыты под полупрозрачным платком. Не по походке, ведь в этой плавной, кошачьей поступи не было и следа от той Сакуры, которую он помнил. Он узнал её по глазам. Когда она впервые подняла взгляд и зелёный огонь блеснул в полумраке зала, сердце его пропустило удар. Эти глаза, искрящиеся, подобно редчайшим изумрудам. Он помнил их с детства. Помнил, как впервые заметил, что они отличаются от всех прочих. В них не было ни детской простоты, ни жалостливой безвольности, которую он так презирал в других. Они горели. Они дерзили, даже когда молчали. Они манили, даже когда прятались в тени. Однажды, в тот самый первый раз, когда он коснулся её волос, убрал пряди с лица, когда его пальцы скользнули к её мизинцу, он уже тогда утонул в этих глазах. И теперь он смотрел на них снова. На те же самые глаза — зелёные, с чуть вздёрнутыми уголками. Но что-то было не так. Сакура прятала от него свой взгляд. Опущенные ресницы чернели на бледных щеках, скрывая всё, что могло бы выдать ее душу. Она не посмотрела в его сторону ни разу за весь танец, ни на миг. Она отводила взгляд, когда кружилась слишком близко к возвышению, поворачивала голову, прятала лицо в плече, делала вид, что не замечает его присутствия. И это причиняло боль. Острую, незнакомую, от которой хотелось встать, подойти, схватить её за руку, увести прочь, укрыть от сотен жадных глаз, что пожирали её обнажённое тело. Но он не мог. Он сидел, вцепившись в подлокотник, и смотрел, как его Сакура танцевала полуголой перед всем Дворцом. Она была прекрасна. Она была желанна. Она была его, но ... Император, сидящий рядом, чуть наклонился вперёд. Его чёрные глаза следили за каждым движением танцовщицы, за каждым изгибом её тела, за каждым взмахом тонких рук. В его взгляде не было жадности, как у других, был лишь только интерес. И Саске вдруг понял то, от чего кровь застыла в жилах. Он понял, что смотрит на то, как его женщина на глазах у всех продаёт себя его брату. И ничего не может с этим сделать. — Женщины Южного королевства, — прошептал кто-то из гостей, и в этом шёпоте слышалось восхищение, смешанное с плохо скрываемой похотью. — Говорят, они с детства учатся этому танцу. Неудивительно, что мужчины сходят с ума. Саске сжал кулак так, что ногти впились в ладонь до крови. Он знал, что она не из Южного королевства. Он знал, кто она. И знал, почему она здесь. Сакура кружилась, и юбка взлетала, обнажая бёдра. По залу прокатился сдавленный вздох, сотня сердец замерли в ожидании. Кто-то из мужчин привстал, подавшись вперёд, будто надеялся увидеть больше, но юбка опустилась, снова скрывая наготу девушки. Она танцевала босиком, и маленькие ступни казались такими хрупкими, такими нежными, что хотелось упасть к ним ниц. Каждый шаг отдавался в каменных плитах тихим, почти неслышным шорохом, но этот шорох звучал в ушах мужчин громче самых сладких речей. Саске чувствовал их взгляды — маслянистые, липкие, они ласкали каждый цунь (прим. автора: цунь – наименьшая единица измерения в традиционной китайской системе измерения расстояний) её обнажённой кожи, представляли, как она будет извиваться под ними, как будут двигаться её бёдра. Его тошнило. Он хотел закричать, приказать всем закрыть глаза, убрать руки, не смотреть, не дышать в её сторону. Но он молчал. Потому что не имел права. Она танцевала для Императора. А в тени, у стен, среди слуг и наложниц, кипела совсем иная страсть. Ваньи, ещё недавно купавшаяся в лучах славы, теперь стояла, прижавшись спиной к колонне, и пальцы её впивались в ткань платья так, что, казалось, вот-вот порвут шёлк. Губы её были сжаты в тонкую линию. Она не сводила взгляда с танцовщицы, и в ее взгляде было столько ненависти, что воздух вокруг, казалось, накалился. — Как она смеет? — прошипела она сквозь зубы, обращаясь к стоящей рядом наложнице Самуи. — Это неприлично! Это позор для всего Дворца! — Она не из Империи, — спокойно ответила Самуи, но в её глазах тоже горел огонь. — Наверное, гостья из Южного королевства. У них другие нравы. — Нравы?! — Ваньи едва сдерживала голос. — Это не нравы, это разврат! Она танцует голая! Она не ошиблась. Мужчины и правда смотрели так, будто забыли о приличиях, о рангах, о собственных жёнах, сидящих рядом. Но Сакуру это не волновало. Она не слышала шёпота, не видела ненавидящих взглядов наложниц. Музыка замедлялась. Танец подходил к концу. Сакура опустилась на колени, замерла, прижимая руки к груди в финальном жесте. На миг в зале воцарилась такая глубокая тишина, что можно было расслышать, как бьются сердца тех, кто наблюдал за ней. И тогда она медленно, с почтительной плавностью, подняла руки к лицу. Ее тонкие, белые пальцы коснулись края вуали. Ещё мгновение и золотистая ткань скользнула вниз, открывая бледное, прекрасное лицо с горящими зелёными глазами. Она склонилась в глубоком поклоне перед Императором и Наследным принцем, сложив ладони перед собой и касаясь лбом холодных каменных плит. — Эта ничтожная приветствует Его Величество Императора, — произнесла она, голос её звучал ровно, без тени смущения. — Желаю Императору долгих лет жизни. — Она помолчала мгновение, затем добавила, чуть повернув голову: — Приветствую Его Высочество Наследного принца, — поклонилась снова. Государь жестов позволил ей подняться с колен. Она повиновалась, повернулась к красноволосому юноше с бирюзовыми глазами, который всё это время наблюдал за ней с холодным, оценивающим вниманием, и сделала лёгкий, почтительный поклон, сложив руки перед собой. — Добро пожаловать в Запретный город, дорогой гость. В зале повисла тишина. Кто-то из вельмож привстал с места, не в силах скрыть изумления. Наложницы в тени шептались, прикрывая рты веерами. А Император... Император смотрел на неё, и в его глазах горело что-то, чему она пока не смела дать имени. Наследный принц медленно выдохнул, чувствуя, как нечто внутри него ломается. В тени, у стены, Ваньи не выдержала. Она шагнула вперёд, веер в её руке дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ваше Величество, — голос её звенел, как натянутая струна, — этот танец недостоин стен Запретного города! Эта женщина... она осмелилась явиться перед Высочайшими очами в таком виде! Это попрание всех устоев, это позор, это... Она запнулась, не в силах подобрать слов, и только сжала веер так, что затрещала костяная основа. В зале повисла тишина. Вельможи переглядывались, не зная, чью сторону принять. Наложницы замерли и в их глазах читалось злорадство. Но Гаара, принц Южного королевства, не спешил присоединиться к всеобщему осуждению. Он откинулся на спинку кресла, коснулся пальцами массивной золотой серьги, покачал головой. Бирюзовые глаза его, подведённые чёрной сурьмой, смотрели на Сакуру с холодным, оценивающим интересом. — Госпожа наложница права, — произнёс он негромко, и голос его, низкий и тягучий, прокатился по залу. — Этот танец действительно недостоин стен Вашего Дворца. Он сделал паузу, и Ваньи торжествующе вскинула подбородок. — Но он достоин моего гарема. Тишина стала ещё глубже. Ваньи побледнела. — Это танец моего народа, — продолжал Гаара, не глядя на неё, — и эта женщина развлекла меня, как не развлекал никто за весь вечер. Я уважаю искусство и танцы Вашей Великой Империи, но, признаться, пляски Ваших наложниц показались мне слишком... вымученными. Словно каждое движение выверено, но лишено жизни. А в этом танце я чувствую дыхание бескрайних просторов моей Родины. Он повернулся к Императору, и в его бирюзовых глазах вспыхнул холодный огонь. — Ваше Величество, я прошу Вас отдать эту девушку мне. Она танцует не хуже моих женщин, а красота её столь редка и прелестна, что я готов отдать за неё приграничную крепость. В зале пронёсся сдавленный шёпот. Вельможи зашевелились, зашептались. Приграничная крепость — это не шутка, это земли, это важное стратегическое укрепление, целое состояние. За одну танцовщицу? За полуголую девушку? Император медленно поднялся с трона. Всё его движение было исполнено той безмолвной власти, от которой воздух в зале становился гуще и холоднее. Глаза его, непроницаемые и глубокие, смотрели на Сакуру, но говорил он с Гаарой. — Ваше Высочество, — голос его звучал ровно, почти ласково, но в этой ровности чувствовалась сталь, — Мы ценим Вашу щедрость. Но эта девушка не может стать Вашей наложницей. Он сделал шаг вниз по ступеням, приближаясь к Сакуре. Он осмотрел её медленно, неторопливо. Обнажённые плечи, открытый живот, бёдра, мелькающие в высоких разрезах юбки, его взгляд скользил по ним без тени смущения, без капли похоти. В нём была лишь спокойная, ледяная уверенность. Она его, и он не скрывал этого ни перед гостями, ни перед всем Двором. — Она служит Нам. Слова упали в тишину, тяжёлые и неопровержимые. Император не повышал голоса, не сверкал взглядом, он просто констатировал факт, не оставляющий места для сомнений. Эта женщина принадлежит ему. И всё, что связано с ней, отныне касается только его воли. — На севере есть красавица, непревзойдённая и единственная в своём роде, — прошептал кто-то из старых вельмож, качая головой. — Один её взгляд губит город, второй — государство. Истинно, в гареме нашего Императора есть такая, за которую крепость отдать не жаль. Ваньи замерла, прижав ладонь к губам. Наложницы в тени зашушукались, не в силах скрыть изумления. Даже Самуи, всегда сдержанная, чуть приподняла бровь. Сакуру сравнивают с любимой наложницей Императора У-ди Ли Фужэнь? Сколько бы Ино ни старалась, но никто ни разу не сравнил ее ни с одной из легендарных красавиц прошлого. Его Величество поднял руку, не оборачиваясь. Слуга, стоящий у стены, мгновенно понял повеление. Через несколько мгновений в руках Повелителя оказался чёрный, густой мех с длинным ворсом, переливающийся синим блеском. Мех черной лисы — тот, что по закону могли носить лишь члены Императорской семьи. Он накинул его на хрупкие плечи Сакуры. Чёрный ворс коснулся её обнажённой кожи, и от неожиданности Сакура вздрогнула. Она стояла, укутанная в символ высочайшей милости, и чувствовала на себе взгляды всего зала. Завистливые, ненавидящие, восхищённые, испуганные. Император смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горело любопытство. — Ты же болела, не могла встать в постели, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. —Но успела подготовить танец. Он чуть склонил голову, и в уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Смелая или безрассудная. Мы ещё не решили. Сакура опустила глаза, однако в этом жесте не было покорности. Только лёгкая, почти неуловимая игра — та, которой её научила Анко. — Ваше Величество, — произнесла она тихо, так, чтобы голос её звучал только для него, — я действительно была больна. Но не могла пропустить праздник, на котором присутствует такой дорогой гость. И потом... — она чуть приподняла ресницы, и зелёные глаза блеснули в полумраке, — я скучала по Вашему вниманию. Слова были дерзкими. Слишком дерзкими для наложницы, которая должна была опускать взгляд и молчать. Император замер на миг. В его глазах мелькнуло что-то. — Ты скучала, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Что ж, Мы придём к тебе, когда сочтём это уместным. Он повернулся к гостям, к вельможам, к замершим в ожидании наложницам. — Продолжим пир, — объявил он, и голос его вновь стал громким, властным, принадлежащим не ей, а всему залу. — Ступай в свои покои, баолинь. Он не протянул руку. Не сделал шага навстречу. Только тяжёлым, прожигающим взглядом дал понять, что разговор окончен. Сакура склонилась в глубоком поклоне, чувствуя, как мех черной лисы скользит по её плечам, как взгляды всего зала впиваются в неё. Она выпрямилась, повернулась и пошла к выходу — босиком, в чужом, неподобающем наряде, укутанная в мех, который носили лишь члены Императорской семьи. Сзади слышался приглушённый шёпот. Ваньи что-то шипела Самуи. Гаара, принц Южного королевства, провожал её оценивающим взглядом. Наследный принц сидел неподвижно, вцепившись в подлокотник кресла, и смотрел ей вслед. Она вышла из зала, ступая босиком по холодным каменным плитам. Мех чёрной лисы тяжело окутывал плечи, падал до пола, и каждый шаг давался с трудом не от усталости, а от тяжести в груди. Взгляды слуг, стражников, евнухов провожали её, но она не поднимала глаз, спеша к выходу. Она свернула в боковую галерею, туда, где не было ни факелов, ни людей. Здесь, в полумраке, можно было перевести дух, прижаться спиной к холодной колонне, закрыть глаза и наконец выдохнуть в первый раз за весь вечер. Но Сакура не успела. Из тени шагнул он. Наследный принц стоял перед ней, и в тусклом свете, пробивавшемся из дальних окон, она увидела его лицо. На нём не осталось и капли былого спокойствия. Только болезненный, почти отчаянный огонь в тёмных глазах. Они смотрели друг на друга. Ни звука, ни шороха. Только их дыхание . Сакура ждала. Не знала чего, но ждала. Быть может быть, слов. Может быть, удара. Может быть, того, что он развернётся и уйдёт. Но он шагнул к ней. И прежде чем она успела отшатнуться, прежде чем успела поклониться или произнести хоть слово, он набросился на неё — грубо, жадно, как зверь, которого слишком долго держали в клетке. Пальцы его впились в плечи, прижимая к колонне, и он вцепился в её губы поцелуем, в котором не было ничего человеческого. Только голод. Только отчаяние. Только безумие. Руки его скользнули под мех, нащупали край разреза юбки, рванули вверх, обнажая бедро. Он был везде, такой горячий, потерявший последние остатки разума. И каждое его прикосновение отзывалось в груди Сакуры острой, режущей болью. Она любила его. Всё ещё любила. Пройдя столько всего, через все года она пронесла свою жалкую любовь и преданность, черт возьми! Любила так сильно, что готова была умереть. Так сильно, что согласилась на всё это, даже на унизительную роль наложницы его брата. Ради него. Чтобы быть полезной, чтобы помочь. А он... Он целовал её так, будто хотел вырвать душу, будто пытался наверстать то, что упустил. Но это было неправильно. Это было больно. Не физически, нет, её тело знало и не такие страдания. Больно было от того, что он появляется только сейчас, когда она уже смирилась, когда она почти готова отдаться другому. Когда её сердце, израненное, разбитое, уже не принадлежало ей. Сакура не отвечала. Не сопротивлялась. Просто стояла, позволяя ему срывать на ней свою боль. Но когда его ладонь скользнула выше, она упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула. — Не надо, — выдохнула она. Голос её был твёрже, чем она ожидала. Он замер. Дышал тяжело, рвано, смотрел на неё мутными, затянутыми пеленой желания глазами, в которых не осталось ничего от холодного, недосягаемого принца. Только растерянность, только боль. Почему Вы так жестоки, Ваше Высочество? Сакура отступила. Пять шагов — ни больше, ни меньше. Расстояние, за которым она могла снова превратиться в добродетельную наложницу. Расстояние, за которым случайный свидетель увидел бы лишь почтительную беседу. Расстояние, за которым она могла спрятать свою любовь так глубоко, чтобы никто никогда её не нашёл. Даже Он. — Скажи, — голос его сорвался, стал хриплым, чужим. — Скажи, что ты не хочешь этого. Скажи, что он тебе противен. Скажи, что ты всё ещё... Грубые, необдуманные слова разрезали тишину галереи, наполненной лишь тяжелым дыханием двоих. Сакура не знала, что ответить. Что она могла ему сказать? Правду? Что всё это время, каждый день, каждый час, каждое мгновение она думала только о нём? А если скажет, что тогда? Не сделает ли это их отношения ещё сложнее? Они — Господин и рабыня. Между ними всегда было расстояние в целую жизнь, в тысячи нерушимых правил. И если она сейчас признается, если скажет, что любит, что ждала, и даже солжет, что ненавидит Императора и каждое его прикосновение вызывает у неё отвращение, что изменится? Ничего. Она лишь зажжёт огонь, что сожжёт их обоих дотла. Зачем он это сказал? В чем смысл его слов? Мог ли вечно холодный, рациональный Наследный принц вот так просто поддаться чувствам? Нет, она не верила. Он ведь сам… он сам толкнул ее в объятия Императора. Неужели он играется с ней? Как же это незрело, он похож на несмышлёного мальчишку, на глупого и жестокого ребенка, что не понимает последствий своих действий. Его Высочество не мог быть так прост. Может это проверка? — Ваше Высочество, эта ничтожная лишь следует Вашей воле, — произнесла она ровно, почти холодно. — Иного не дано. Она не смотрела на него. Не могла. Потому что знала — увидев его лицо, она не сможет сдержать своих чувств. — Отныне и впредь я даю слово, что буду верно служить Вам, — добавила она, и в голосе её послышалась та тихая обида, которую она так старательно прятала. Слова дались нелегко. Каждое из них приходилось выталкивать из себя, разрывая что-то внутри. Шёлк одежд, ещё недавно казавшийся невесомым, вдруг сдавил грудную клетку, не давая вдохнуть. Она жадно хватала воздух приоткрытым ртом, стараясь не показать, как тяжело ей говорить. Она шумно выдохнула и отвернулась. По фарфоровой щеке скатилась слеза и исчезла в складках черного меха. Наследный принц смотрел на неё. На эту женщину, такую желанную и такую недосягаемую. На ту единственную, кто, как он теперь понимал, был достоин находиться подле него. — Что же, так даже лучше, — произнёс он, и голос его был ровен, как поверхность застывшего озера. — Я надеюсь на твою преданность, Сакура. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Сакура стояла, не двигаясь, пока шаги его не стихли вдали. Только тогда она позволила себе выдохнуть — долго, тяжело, со всхлипом. Мех чёрной лисы, тяжёлый и тёплый, вдруг показался ледяным. Она запахнула его плотнее, обхватила себя руками. Нужно было немедленно покинуть пиршество. Император не пришел. Она ждала. Весь день. Весь следующий. И следующий тоже. Проходили дни, холодные и серые, похожие один на другой, как капли воды. Снег за окном то таял, то выпадал вновь, но Сакура почти не замечала этого. Она сидела в своих покоях, кутаясь в мех чёрной лисы, и слушала, как бьётся сердце. Страх возвращался с каждым закатом. Каждую ночь она лежала без сна, представляя, как Кабуто входит в дверь, как его липкие пальцы снова касаются её, как кулаки евнухов обрушиваются на лицо. Она не хотела снова проходить через это унижение. Но он не приходил. И Император не приходил. Тишина была страшнее всего. Утренние приветствия во Дворце земного спокойствия стали для Сакуры настоящим испытанием. Каждый раз она ждала, когда же ревность, гнев и зависть остальных наложниц наконец выльется на нее. Каждое утро она надевала самое скромный наряд, собирала волосы в простой пучок, закалывая серебряной шпилькой, опускала глаза и шла через весь Внутренний дворец, чувствуя на себе взгляды слуг, евнухов, стражников. Шёпот следовал за ней, как шлейф. — Это она... та самая...— доносилось из-за колонн. — Бесстыдница... Она делала вид, что не слышит. Спина прямая, взгляд опущен, шаги размеренны. Идеальная наложница. Она шла уверенно, но быстро дабы не вызывать лишних вопросов. В главном зале Дворца земного спокойствия все были готовы приветствовать Ее Величество. Сегодня Сакура не опоздала, но пришла последней и в этом не было ничего хорошего. Стоило ей переступить порог зала, как грозные взгляды устремились на неё, подобно заточенным копьям. Ино, стоящая в первом ряду ближе всех к месту Императрицы, презрительно изогнула бровь, Кин Цучи холодно усмехнулась, а остальные девушки зашептались, прикрывая рты длинными рукавами. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то с плохо скрываемой завистью, кто-то с откровенной ненавистью. Сакура опустила глаза, сделала глубокий вдох и заняла своё скромное место в самом конце зала. Государыня, ещё не оправившаяся от простуды, заставляла наложниц ждать. Учтивые служанки Дворца земного спокойствия, дабы скрасить время и показать гостеприимство, подали чай и сладости. Сакура взяла пиалу, но пить не стала. Она только смотрела на тёмную поверхность напитка, на своё бледное отражение, и ждала, стараясь слиться с интерьером. Спина прямая, лицо непроницаемо и только пальцы, сжимающие край пиалы, чуть заметно дрожали. Ваньи с присущей ей изяществом и грацией отпила чай, поставила пиалу на стол и, не глядя на Сакуру, наконец не выдержала: — Мех чёрной лисы, говорят, от холода спасает лучше любой перины. Только вот беда — постель он не согревает, как ни старайся — произнесла она с лёгкой усмешкой. Самуи, отставив пиалу, усмехнулась и негромко, но так, чтобы слышали те, кто сидел рядом, произнесла: — Я слышала, как у вас говорят, будто Правители прошлого, покидая наложниц, дарили им теплый халат, чтобы тот согревал их по ночам, ибо больше не желали делиться своим теплом. Ваньи прикрыла рот веером, её голубые глаза над шёлком довольно блестели. Остальные наложницы зашептались, переглядываясь, даже служанки позволили себе открыто усмехнуться, уже не скрывая вражды. А Сакура молчала, опустив голову, и только побелевшие пальцы, сжимающие край пиалы, выдавали, как тяжело ей даётся это молчание. Императрицы все не было. Это лишь возбуждало чувства девушек. Сакура медленно подняла голову. Её зелёные глаза, спокойные и ясные, встретились с насмешливым взглядом Ваньи. — Ваше Высочество, — тихо начала она. — Откуда Вам знать, что мех черной лисы согревает теплее любой перины? Ино замерла, не поняв, куда она клонит. Её веер застыл у лица. — Вам ведь никогда его не дарили, — продолжила Сакура всё тем же ровным, почти безразличным тоном. — Лишь Императрице дозволено по праву носить его. Только она может судить о том, греет ли он душу или только спину. В зале повисла тишина. Ваньи покраснела от злости и смущения. Она опустила веер, открывая перекошенное от злости лицо, и хотела что-то ответить, но не нашла слов. Сакуре не было известно о тайне Императрицы, но остальные знали. Хината, законная супруга Императора, так ни разу и не разделила ложе с мужем. Её скромность, её природная стыдливость, её воспитание — всё, что делало её идеальной женой в глазах клана Хьюга, — оказалось непреодолимой стеной между ней и холодным, отстранённым супругом. Она не знала, как подойти к нему, не знала, что говорить, не знала, как прикоснуться. Каждую ночь она ждала и каждую ночь он уходил к другим, так и оставив супругу нетронутой. И слова юной наложницы попали в самое сердце. Ваньи замерла, не зная, что ответить. Осмелится ли она при всех бросить тень на Императрицу? Разумеется, Ино хватало ума, чтобы не выносить на всеобщее обсуждение отношения между царственной четой. Одно дело — смеяться над одиночеством какой-то баолинь, совсем другое — когда речь идет о Матери Поднебесной. Боковые двери с грохотом открылись. Раздался звучный голос старшего евнуха Дворца земного спокойствия: — Её Величество Императрица! Наложницы, служанки, евнухи — все мгновенно опустились на колени. Императрица вошла медленно, величественно, прикрывая нижнюю часть лица почти прозрачным, вышитым белыми цветами сливы, круглым веером. Из-за шёлка виднелись лишь бледный лоб и огромные глаза, в которых не читалось никакого выражения. За ней, чуть позади, подобно тени следовала её главная служанка Нацу. Императрица заняла своё место на возвышении. Только тогда Нацу шагнула вперёд и заговорила громко, звонко, так, чтобы слышали все: — Её Величество принимает приветствие наложниц, можете подняться! Наложницы одновременно поднялись. Ни единого лишнего звука, только тихий шелест шёлка, ибо движения были отточены до совершенства. — Её Величество благодарит всех за участие и повелевает вам вернуться в свои покои. Аудиенция окончена. Наложницы переглянулись. Такого ещё не случалось, чтобы Императрица отпустила их, даже не проронив ни слова. Но спорить никто не посмел. Ваньи поклонилась, бросила на Сакуру полный ненависти взгляд и вышла. За ней потянулись остальные. Злой шёпот, наконец, вырвался наружу, но быстро исчез за дверями. Сакура уже шагнула к выходу, когда её остановил тихий, почти неслышный голос: — Баолинь, подождите. Она обернулась. Перед ней стояла одна из младших служанок Императрицы. Совсем юная девушка с большими испуганными глазами и дрожащими руками. Она поклонилась и проговорила: — Ее Величество ожидает Вас. Прошу следовать за мной. Служанка развернулась и быстро пошла вперёд, то и дело оглядываясь, проверяя, идёт ли за ней наложница. Сакура следовала за ней по длинным коридорам Дворца земного спокойствия мимо высоких колонн, мимо нефритовых изваяний, мимо застывших в почтительных позах евнухов, мимо роскоши, которым было заполнено одиночество Императрицы. Наконец они остановились у неприметной двери в конце галереи. Служанка отворила дверь и пропустила Сакуру внутрь. Это была молельная комната. Небольшая, тёплая, пропахшая сандалом и воском. В глубине возвышалась золотая статуя Будды, и свет свечей отражался в её боках, создавая иллюзию живого, тёплого сияния. Императрица уже была здесь. Она сидела на подушке, низко склонившись над счётными книгами, и даже не подняла головы, когда Сакура вошла. — Садись, — сказала Хината, указывая на место перед собой. Сакура молча опустилась на колени. Она не знала, зачем её позвали. Только чувствовала на себе тяжесть тишины покоев Государыни, такого же густого и тяжёлого, как в тот день, когда она ждала Императора в своих покоях. Но спрашивать не смела. Хината молча перелистывала страницы. Её короткие, но проворные пальцы быстро переворачивали одну страницу за другой. Наконец она дошла до последнего листа и замерла. — Сегодня, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — твоё имя внесли в эту книгу. Она провела кончиком пальца по строчке, только что выведенной каллиграфическим почерком. — Государь будет ждать тебя в Императорских купальнях. В час обезьяны ты покинешь Дворец. Сакура замерла. Она не знала, что ответить. Что можно ответить женщине, которая только что прочла вслух очередной приговор своему собственному одиночеству? Хината закрыла книгу и отодвинула её в сторону. Её лицо было спокойным, но в глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. — Ступай, — сказала она всё тем же ровным голосом, натягивая на лицо вымученную улыбку добродетельной Матери Поднебесной. — Готовься. Государь не любит ждать. Сакура поклонилась, поднялась и вышла. Как можно с улыбкой провожать мужа к другой? Как можно сидеть в тишине молельной комнаты, перелистывать страницы, где написано, кого он выбрал сегодня, и говорить об этом спокойно, будто речь идёт о погоде? Сакура не знала ответа. Знала только, что Хината достаточно сильна, чтобы с достоинством смотреть в лицо своим соперницам. Она сильнее, чем кажется. И Сакуре никогда не понять этой силы. Она и не хотела понимать. Потому что понимать — значит принять. А принять — значит смириться. Она шла по коридору, и мысли её путались, смешивались, натыкались друг на друга. Купальни. Встреча. И эта тихая грусть в глазах женщины, которая с утра до ночи считает чужие счастья в своих книгах.