i'm wasted

Мартини из коктейльной рюмки обжигает горло, мерцающий диско-шар обжигает глаза, рябью расплываясь на тёмных стенах и на светящейся барной стойке. Музыка бьёт в уши, расслабляюще убаюкивая и звуча максимально беспристрастно, отдалённо и почти небесно. Грязный звук из старых колонок пробирается в самое сердце, стуча битами и взрываясь фейерверками пьяных ощущений. Карие глаза напротив становятся огненно-красными, злыми, до чёртиков пугающими и до безумия завораживающими. Бакуго тянет его через весь зал, обходя танцующих людей и чью-то блевотину, хмурясь от слишком громкой музыки и некрепкой хватки чужой руки. Тодороки почти бежит за ним, мысленно находясь где-то в прострации, поглаживая его костяшки и дыша разгоряченным воздухом клуба, отдавая себя пьяной музыке. Кабинка туалета маленькая, с холодными стенами и чёрным унитазом, с разбросанной туалетной бумагой и грязным от ботинок полом. Тодороки прикладывается затылком об закрытую на хлипкую щеколду дверь, с инфантильной игривостью смотря на Бакуго, что беспорядочно целует его торчащую из под рубашки шею. Та расслабляющая музыка теперь переносит Тодороки на трассу, в блестящий тёмно-синий кабриолет, рассекающий ночную гладь на фоне небоскребов, которые горят тысячами огней. Он подставляет лицо ветру, дыша Бакуго в губы рвано, читая в красных глазах возбуждение. Бакуго расстёгивает ему пуговицы дорогой рубашки, щелкает пряжкой кожаного ремня и пропускает руку в дизайнерские брюки, больно кусаясь, вжимая Тодороки уже в стену кабинки. Тот скупо целует его в щёки и в лоб, громко вскрикнув от грубого движения чужой ладони по члену, зная, что чудесная музыка заглушит его. Свет в кабинке чуть-чуть мерцает, расплываясь белым пятном в глазах. Тодороки прижимается к Бакуго и улыбается той жизни, которую ждал всегда. Жизнь без обязательств, жизнь, когда есть только отдаленная расслабляющая музыка, привкус мартини на губах, так жадно терзаемых красивым Бакуго Кацуки, с которым когда-то давно сбежал вникуда, желая только жить и ничего больше. Бакуго захватывает в рот его сосок, языком проводя по нему, рукой делая то же самое, заставляя Тодороки выгибаться. Дизайнерские брюки падают на грязный пол и Тодороки только на секунду задумывается о них, резко разворачиваемый за плечо лицом к стене. Бакуго что-то шепчет, его голос срывается на тихое рычание, он трётся пахом о голые ягодицы и кусает затылок. Тодороки сильнее жмётся к нему. — Пиздец ты блядь, — ухмылка, больше похожая на оскал, озаряет лицо Кацуки. — Иногда мо-ожно, — он смеётся, через секунду шипя от жгущей боли. — Не дери-ись, дурак! Бакуго тоже начинает смеяться, прижимаясь всем телом к Тодороки, целуя его шею, ловя губами тихие стоны и музыку из зала. Первый палец практически проскальзывает внутрь, вызвав лишь приглушённый дискомфорт. Бакуго ухмыляется шире, когда второй проходит почти так же. — Ты чё, заранее знал? — Возможно, — хрипло отвечает Тодороки, насаживаясь и прикрывая разноцветные глаза, выдыхая пьяный воздух. Бакуго сует третий палец, медленно, натягивая Тодороки как заправскую шлюху, которая извивается и просит больше и быстрее. Он растягивает Шото столько, сколько требует его заплывший от пойла и некоторого количества амфетамина разум, наслаждаясь чужим нетерпящим возбуждением, прижимаясь и кусая заросший загривок. Этот чёртов клубняк, кажется, не собираются менять, потому что народу в зале слишком зашли расслабленные повторяющиеся биты и простые слова. — Baby, i'm faded, — Тодороки тянет строчку. — Да-да, поздравляю, — сзади шуршит застёжка на чёрных свободных брюках и они так же успешно падают на пол к дизайнерским. Тодороки раскрывает глаза как в первый раз, ловя ртом воздух, не пытаясь подстраиваться под чужой темп, стараясь наслаждаться им в полной мере, царапая отросшими ногтями стены кабинки. Экстаз обливает ледяной водой, заставляя дрожать от животного удовольствия и не надоедающей музыки. Тодороки чувствует себя свободным, не скованным прошлым и ему кажется, что вся жизнь заключается в этой кабинке и пыхтящем сзади Бакуго. Он сжимает бёдра Шото, надавливает на них пальцами до пяти маленьких синяков, поднимая глаза к мерцающей лампочке, обозначая её своей новой звездой. Тодороки аккуратно поворачивает голову, встречаясь с по-настоящему красными глазами, влюбляясь в них снова и снова, с головой захлебываясь в растекающейся лаве. Бакуго тянется к нему, грубо целуя, не сбиваясь с темпа, продолжая втрахивать Тодороки в кафельную стену, прикусывая чужую губу и перекладывая руки на талию. Бакуго ведёт пальцем по прессу, по бледной богатой коже Шото, понимая, что портит этого правильного мальчика каждым своим касанием, забирая его в мир дикого адреналина и страсти. Завтра им снова нужно будет уезжать, скрываться, носить солнечные очки в пасмурную погоду и спать в каком-нибудь низкорослом лесу в машине, обнимаясь под единственный диск с шансоном. Сегодня они трахаются в туалете захудалого клуба, под нервирующую песню и приглушённый шум толпы. Жизнь умещается в них, срываясь на стоны и короткие поцелуи, на долгие взгляды и грубые прикосновения, на бессонные ночи и открытое небо.