Grausamkeit

Анастасия Семёновна была очень умной и мудрой женщиной, которая жила по законам жизни даже больше, чем по законам Божьим. Это же она втолковывала послушному сыну, который заветам матери следовал очень строго — и невесту себе нашёл лишь благодаря ей. Даже характеры Анастасии Семёновны и её будущей невестки сходились почти идеально, но даже в этом «почти» не было ни намёка на ссору или того хуже — непослушание. Анастасию Семёновну уважали и прислушивались к ней. Так что вскоре в семье было установлено негласное: нужен наследник. После этого Екатерина забеременела, и вскоре у неё родился пышущий здоровьем ребёнок, но случилась неудача — ребёнок оказался девочкой. Анастасия Семёновна не злилась, Бог так захотел, чтобы купеческие семьи объединились, раз уж родилась такая здоровая девочка. Но и тут случилась очередная неудача — девочка оказалась Страной, а значит никто её замуж никогда не возьмёт. Кому нужна такая больная, которая и ребёнка родить не сможет и мужа переживёт, наравне с остальными родственниками? Единственное, девчонка, которую назвали Ольгой, была достаточно умна, и, раз уж ей не повезло стать будущей женой, то вполне сгодилась бы в государственной службе. При Императоре особо любили умных девиц, ценя не за женственность, а за ум. Глупое, по мнению Анастасии Семёновны, но единственное, куда можно захудалую Олю деть. Второй ребёнок дал больше надежд. Во-первых, родился такой же крепенький и здоровенький мальчик, чему все крайне были рады, во-вторых, вот он точно был их Державой, а значит и Император даст не только денег и титул, но и земли, может даже ко двору пригласит. Вот мальчик, маленький Иван, точно был ниспослан Богом. Так что всё внимание семьи, в том числе и почти взрослой Ольги, переключилось на него. Попытки вырастить из Ивана будущее страны провалились, как только он начал ходить. Поймать неугомонного не получалось почти ни у кого, кроме Оли, к которой он с надеждой лез на руки, лишь бы его не отдавали этим безумцам, включая его бабушку. Анастасия Семёновна, несмотря на то, что говорила о внуке, самого внука не любила. Называла дурным, и в целом показывала своё пренебрежение к нему, что прекратилось лишь тогда, когда она уехала в своё имение. На крестины младшей внучки она приехала, столкнувшись с уже подросшим мальчонкой, который смотрел на неё с удивлением и лёгким страхом. Всего лишь пять лет, а уже боится. Это хорошо, старших нужно уважать. После она уехала обратно, и не приезжала ровно до того момента, как узнала, что её внук исчез из родительского дома с небольшим запасом вещей. Так что, узнав адрес, Анастасия Семёновна решила выяснить, почему он уехал без причины. &&& — Нет, положи бисквиты на место, они к чаю! — улыбается Людвиг, неожиданно засмеявшись, когда Иван вместо бисквитов берёт его, приподнимая над полом. — И меня тоже положи, ещё рано. Брагинский требование выполняет, чуть меняя захват, чтобы его немцу было удобнее. Тот лишь закатывает глаза, когда его берут как принцессу, утаскивая в гостиную, где укладывают на софу, удобно усевшись рядом на ковре. На мягкое поглаживание по волосам Россия реагирует улыбкой, осторожно подаваясь касаниям. — Люблю тебя, — говорит он, получая в ответ тихий фырк и прохладные шершавые подушечки, почёсывающие кожу головы. — Больше, чем что-либо ещё. — А как же, — Германия расплывается в довольстве, закинув ногу на ногу, покачивая стопой в воздухе, — вино? Дорогое, Chateau Latour, которое ты ящиками заказываешь, забивая погреб. — Готов ради тебя стать альтруистом, mon plaisir. — Какие крайности... — тянет Людвиг. Против вина он ничего не имеет, да и вера в то, что Иван любит его больше жизни крепнет с каждым днём, став и так уже неразрушимой скалой. Любой другой на его месте бы уже избавился от Германии с его добротой сердца. Не каждый переживёт подкормленного медведя Филиппа и кучу другой крупной и нет живности, а Брагинскому на неё как-то плевать, лишь бы близко к поместью не лезла, чтобы, не приведи Бог, не пристрелили. Снимать трупы этих горе-стрелков с деревьев кто будет? Потом же разбирательства будут, опять подкупать жандармерию, опять выплачивать семьям убитых. Оно никому не нужно. Хорошо, что забор высокий и качественный, не каждое пушечное ядро способно подобный пробить. — Люблю тебя, — как заговорённый повторяет Иван, заставляя своего немца вновь улыбнуться. — Веришь? — Не могу, — отвечает Германия с паузой, на которую сердце русского совершает болезненный кульбит под горлом, — не верить. На лёгкий, почти игривый подзатыльник немец довольно смеётся, а после поддаётся, когда его стягивают с мягкой софы на тёплое тело. Людвиг довольно щурится, укладываясь поудобнее на чужой груди, положив поверх запрятанного мощного сердца руку. То, будто специально, бьётся чуть сильнее на прикосновение. И весь Брагинский такой — откликающийся на любую мелочь, если проявить к нему чувства. Не важно какие, просто проявить. Россия цепко проходится пальцами по идущим ближе к боку пуговицам, ловко выгоняя их из петель, обнажая нежную кожу. Германия коротко хихикает, когда чужой язык ласково проходится по свободной от ткани ключице, а затем легонько пихается, потому что слуги всё ещё в доме. Ивану на них немного плевать. Всем им он помог чем смог, отчего слуги перестали в нём видеть холодного господина и увидели доброго и любящего человека. А кого он любит и как им не интересно. Такая у них странноватая благодарность. — Vanya, — ласково шепчет Людвиг в поцелуй, ощущая ладони русского на боках. Одна из них нежнейше поглаживает цепочку выступающих позвонков, игриво касаясь края бридж. Не больше. Больше пока нельзя. — Ich liebe dich. — Ich liebe dich auch, — ответно шепчет Брагинский. Иногда ему кажется, будто всё, что с ним происходит, это просто сон. Великолепная мечта в его голове, не более. Только потом приходит осознание, что во снах нет угрозы отречения родителей из-за «невыполненного долга». Он никому не должен. Он никому не обязан. Он не обязан любить всяких девиц просто потому что «так нужно». Он любит Людвига, а Людвиг любит его, и всё остальное не важно. От нежностей их обоих отвлекает стук в дверь. Германия на это недовольно выдыхает, шепчет «я сам», а затем встаёт от тепла, направляясь к двери. Дом небольшой, на четыре комнаты, но этого места вполне достаточно, чтобы не лишать себя никаких благ вдали от ивановского отцовского крыла. — Мне нужен Иван Брагинский, — раздаётся с порога, как только немец открывает двери. Людвига корёжит от такой интонации: острой, режущей, противной и высокомерной. Закрыл бы дверь, но его как-то уж слишком неожиданно пихают, отчего он делает шаг назад и вбок. — Какие бесполезные пошли из публичных домов, даже пары слов сказать не могут, — Германия аж опешивает. Он кто?! Пожилая женщина, полностью проигнорировав немца, уверенно и гордо направляется в гостиную, где, злобно сверкнув карими глазами, наблюдает за разливающим по бокалам вино Иваном. Тот чувствует острый взгляд и отрывается от вполне себе приятно действия, надевая маску хлоднокровия. — Здравствуйте, бабушка, — за маской и вежливой улыбкой его ощущение омерзение берёт, но то быстро успокаивается, едва он краем глаза замечает Людвига. Тот перенимает бокал, делая пару глотков кроваво-красной жидкости. — Зачем же Вы приехали в столь ранний час? — Мой дорогой внук, это диалог лишь для нас двоих. Попроси свою купленную пассию пойти прочь, — Брагинский на это лишь выдыхает разочарованное «оу», но бокал в его руке опасно хрустит, уже заметно покрывшись трещинами. Обеспокоенный взгляд Германии, заставляет его чуть умерить пыл. Людвиг удивлён и напуган. Чёрт, этого он не хотел. Не хотел пугать своё сокровище нерадивыми родственниками, оттого и увёз подальше. — Во-первых, бабушка, это не купленная пассия, это моя пара, а во-вторых, разговаривать с Вами я буду только в его присутствии. И только его присутствие удерживает меня от того, чтобы не вышвырнуть Вас. На лице Анастасии Семёновны появляется выражение крайнего отвращения: — Содомит! Так и знала, что ты вырастешь в непутёвого паразита, и вот он ты! Позор нашего рода, мужеложник! — на крики Иван морщится, а бокал не выдерживает напора, лопаясь в ладони. Смесь крови из порезов и вина тут же заливает пол под обеспокоенный вдох немца. — Всё хорошо, — шепчет Брагинский, позволяя себе улыбнуться краем губ. Улыбка сползает сразу же, как он обращается к своей родственнице: — Если Вы высказали все свои ограниченные мысли, то попрошу Вас покинуть мой дом. — Это дом твоего отца! — Это мой дом, купленный на мои деньги и в котором хозяйничаю я, а не ты, — интонация подобна гвоздю, и Россия раненной ладонью хватает Анастасию Семёновну за белый рукав, специально пачкая и силой выводя безумицу из дома. Никто не может упираться в хватке Ивана, тем более никакая пожилая женщина, так что вскоре она оказывается за дверью, выплёвывая на ходу проклятия и культурные оскорбления, пышущие ядом и ненавистью. — Надеюсь, больше ты никогда не появишься на пороге дома, сударыня. Потому что если ты сделаешь это ещё хоть один раз, и я спущу на тебя собак. — Выгонишь меня и больше можешь даже не приходить к отцу. Я отказываюсь от тебя, и он откажется! — И пускай. Не хочу быть частью семьи для которой титул и деньги дороже счастья собственного сына, — качает головой Иван, хлопая дверью перед чужим носом. За ней сразу же раздаётся ничего — ни один дворянин не позволит себе кричать на оппонента через дверь. Людвиг едва заметно опирается на дверной проём. Настроение полностью пропало. Но не это важно. Сейчас важнее Россия, который, закрыв глаза, горько выдыхает. Он знал, что это произойдёт. Рано или поздно, но кому-то станет интересна его жизнь, даже не она, а «деловая сделка» в виде брака с какой-нибудь такой же несчастной девушкой, которую заставили, или того хуже — с ядовитой змеёй, желающей его деньги, душу и жизнь, кутящей на балах и подливающей яд ему в вино. Ни один из этих вариантов ему не нравится. — Ваня, — Германия бесшумно подходит к своему русскому, ласково коснувшись чужого плеча. — Вань, пойдём. Тебе нужно обработать руку и... отдохнуть. Иван поднимает на него взгляд, задерживая его на пару секунд, а затем выдыхает, качая головой. — Да. Ты прав. Пойдём, — улыбка не выходит натянутой, как он сам от себя ожидал, просто спокойной и, в какой-то мере, свободной. Необходимой. — А потом чай. — С бисквитами, так уж и быть.