Grausamkeit

— Вот так, — довольно кивает Людвиг, дорисовывая последние штрихи угольком. — Красиво? Иван всматривается в собственное отражение на бумаге. Будто и правда смотрит в зеркало, только совершенно лишённое цветов, отражающее только черноту и белое ничего. Ему нравится, что Германия передал всё, что ему было доступно с помощью кусочка угля. Улыбку немец разбирает по-своему, радостно улыбаясь в ответ и откладывая лист бумаги. Всего лишь набросок наброска, ничего более. На большее у него нет ни желания, ни ресурсов. Да и зачем, если рисунок проживёт меньше, чем тот, кто на нём изображён. Брагинский аккуратно обнимает его за талию, притягивая к себе ближе, и Людвиг поддаётся, пересаживаясь на чужие колени, мягко уткнувшись носом в чужую шею, ласково и игриво куснув выступающий под кожей кадык. Россия в ответ чешет чужой затылок, урчаще фыркая. — М-м-м... — тянет Германия, когда одна из ладоней ползёт по спине, кончиками пальцев шкрябая по ткани над позвоночником, а затем останавливается на ягодице, мягко сжимая. — Н-нет. — Да, — по взгляду Ивана понятно, насколько «да» имеет правильный подтекст. Если Людвиг скажет нет, он прекратит. Сразу, без лишних вопросов, но по ответному сиянию серебра понятно, что его нет — это лишь временное явление. Игра на пару секунд, до тех пор, пока Россия не сорвётся. — Не-е-ет... — хитрит Людвиг, уперев ладони в чужую грудь, ловко выгибаясь на чужих коленях. Осторожное движение бёдрами — провокация, на которую Брагинский подаётся поцелуем, ловко втолкнув язык между чужих зубов, оглаживая самым кончиком нёбо. Германия на это шипит, что-то шепчет, а после придвигается ближе, вплетая пальцы в чужие волосы, притягивая к себе. — Да, — отвечает Иван, — Да, — второй поцелуй выходит более затягивающим и желанным, чем первый, но Людвигу нравятся они оба. Или не оба, а все. Да, вариант «все» не учитывает количество, а значит прекрасно подходит. — Да. — Н-n... — Германия путается в языках и языке. — Ja, — чужие губы мягко сползают по подбородку вниз, касаясь пульсирующей под кожей венки, чтобы чуть её сжать. — Ja! Брагинский на это тихо смеётся. Ему нравится, как его немец ласково сдаётся на простую ласку. Большего и не нужно. Пускай они уже так давно вместе, кажется, почти вечность. Ему нравятся такие маленькие шалости, на грани с постелью, потому что они намного лучшее и откровенней, без всего этого необъятного жара и выжигающих губы слов, стонов и ахов. — Ich liebe dich. — Ich liebe dich auch. Мирную и очаровательную атмосферу прерывает вбежавший слуга, сначала бледнеющий, потом краснеющий и только затем выговаривающий: — Ваше Императорское Высочество, там... Там... Там Ваш батюшка подъехал. Очень уж зол, чуть Захара плёткой не ударил за то, что взглянул странно. Россия на это тускнеет, понимая, что всё, о чём они думали, случилось. Он не знает, как отец к этому отнесся, даже не может угадать реакцию, потому что... он отца толком не знает. Всегда холодный и отчасти высокомерный, он не интересовался действиями и проблемами сына ровно до тех пор, пока они не начинали мешать или угрожать семейному статусу. Но отец никогда не бил его и не наказывал слишком строго, предпочитая объяснять сыну, где тот ошибся. Брагинский за это его и... любит? Он не знает точно. Сложное всё это. И, отчасти, бесполезное. — Я понял, Еремей, можешь идти, — слуга кивает, и так же быстро, как и появился, уходит. — Ты думаешь, она ему всё рассказала? — спрашивает Людвиг, наблюдая, как напрягается Иван, глядя куда-то в пустоту. — Уверен. Он знал, куда я уехал, но не приезжал раньше. Если он приехал сейчас, то она всё ему высказала. И поэтому ты не выйдешь из дома, пока он не уедет. Точнее, пока я со всем не разберусь. Германия на это вскидывается: — Я не буду прятаться от твоего отца. Я взрослый мужчина, я Страна. Мне не нужно сидеть в углу и дрожать от того, что кто-то угрожает мне! — Ты не понимаешь... — Понимаю. А ещё я понимаю, что я способен защитить себя, и мне не нужна такая опека, — Людвиг мягко касается раскрытой ладонью чужой груди. — Всё будет хорошо. Если он нападёт на меня, я его покусаю. Брагинский на это фыркает: — Только несильно. Он, всё же, мой отец. — Посмотрим, — улыбается немец. — Пойдём. Во дворе их уже ждут запуганные слуги, удивлённые такому неожиданному визиту, и сам Николай Александрович, сияющий праведным гневом. Иван на это вновь сковывается изнутри коркой колкого льда, и только Германия под боком позволяет хоть немного успокоиться. Ссорится с отцом... Раньше Россия такого себе не позволял, но сейчас это неизбежно. — Это? — холодно начинает родитель, на что Брагинский задаёт ответный вопрос: — Что именно? — Когда Анастасия Семёновна начала рассказывать, что ты мужеложник, я не поверил. Но потом я сопоставил все факты: твоё общение с этим немцем, — он дёргает подбородком в сторону Людвига. — Постоянные пропажи с ним же. Даже то знакомство со мной и твоей матерью — и понял, что она права. Верно? — Да. Зови как хочешь: мужеложник, содомит, извращенец, мне плевать. Я люблю его. И больше никого и никогда. — Вот как... — Николай Александрович внимательно смотрит, как его сын загораживает немца, уверенно переплёта с ним пальцы. В этих жестах нечто большее, чем непокорность и попытка подставить семью. — Тогда я ничего не смогу тебе сказать. Россия вопросительно склоняет голову. — И это всё? — Я бы мог сейчас утянуть тебя силой в карету и выпороть дома до кровавых следов. Но ты вырос и, я надеюсь, обрёл достаточно разума, чтобы понять, что ты делаешь и как. Если ты его любишь, то я не смогу это исправить никакими методами и сделаю только хуже, — отец выдыхает, резко подрастеряв всю осанку. — Пусть будет так, как ты хочешь, но не афишируй это, иначе мне придётся отречься от тебя, Ваня. — То есть, ты сейчас... — Моя мать женщина старых порядков, и она меня им учила. Это не помешало мне понять, что весь мир не будет укладываться под них. Никто не будет, в особенности ты. Ты — дитя прогресса, который невозможно остановить. Как бы я не старался, что-то стоящее из тебя вырастет намного позже, и точно не при моей помощи. Николай Александрович разворачивается на каблуках, направляясь к своей карете, стоящей у ворот. Этот короткий диалог отнял у него гораздо больше сил, чем казалось на первый взгляд. Гнев уступил место пониманию, а холод — семейным узам. Но это правильно. То, что он сделал — намного лучше, чем-то, что хотела от него мать. Иван коротко переглядывается с Германией, и тот кивает, отпуская руку. — Отец, подожди! Людвиг знает, что из этого выйдет что-то хорошее. По крайней мере, оно поможет России и его семье, может даже самому немцу. Вот этого он не знает. Но глядя на то, как более свободно разговаривает Брагинский со своим отцом на такую важную тему, он уверен в неплохом результате, который им всем понравится. Кроме полоумной старой карги, которая обозвала Людвига куртизанкой. Но он ей ещё отомстит. Нужно узнать у Ивана адрес этой Анастасии Семёновны, найти то, что она ненавидит всем сердцем — исключая её внука и самого Людвига, — а затем испортить ей какое-нибудь мероприятие, или... О! Явиться на какое-нибудь её мероприятие! Никто и никогда не сможет выпроводить фавора Императрицы прочь, даже собственная бабушка. Этот план нуждается в огранке, но он уже прекрасен. Германия расплывается в довольной улыбке своим мыслям, глядя, как Николай Александрович следует за своим сыном в дом.