while they're all dancing

Юнги сразу не понравился мигающий свет в тесной комнатушке Чонгука в общежитии. — Проблемы с электричеством? — заходя внутрь, шмыгает носом Юнги, вглядываясь в пыльную люстру. — Подорожало ведь. — Ага, — Чонгук походит, хмыкает и даже не вникает в смысл его слов, просто хочет поскорее притянуть к себе, почувствовать чужое тепло рядом, вдохнуть притягательный сладковатый запах и стать от этого чуточку счастливее. Он соскучился до крепких объятий вокруг шеи, которые близки к удушающему приему. После той вечеринки с поцелуями на холодном полу у них все только началось, а не стремительно и логично завершилось, как у многих парочек сего мероприятия. Они занимаются разным: Юнги программист, Чонгук писатель, но это ни разу не мешает любить друг друга. И общего у них куда больше, чем может кому-то показаться. Они домоседы, предпочитающие скромные свидания шумным компаниям, снежную зиму, а не дождливое лето, не спать по ночам, перебиваясь легкой дремой в течение дня, поцелуи в лопатку, за ухом, под ребрами… Чонгук приходит к Юнги, как в логово хакеров из известных фильмов — свет идёт только от монитора, на столе компьютер и огромное количество банок из-под энергетиков. Чонгук может часами наблюдать за тем, как Юнги пишет код, слышать невероятную мелодию в постукивании пальцами по клавиатуре и легко вдохновиться на прозу, рассказ или даже роман. А Юнги приходит к Чонгуку, где на столе творческий беспорядок, полки и шкафы ломятся от книг, которые Чонгук поглощает чаще, чем Юнги в принципе ест что-то существеннее чипсов. Чонгук, кажется, даже пахнет сладкой книжной пылью и мятой от леденцов, которые он постоянно трескает, а Юнги от этого кроет похлеще, чем от кофеина. — Посмотрим кино? — они все ещё у двери, к которой Чонгук подпер Юнги и ласково ерошит его челку, слегка наклоняясь, чтобы мягко коснуться губами виска — ничего особенного, но почему же столько мурашек. — Или пересмотрим серии твоего любимого сериала в шестой раз? — Юнги проигрывает борьбу со своей улыбкой, что слаще сахара и застенчиво пожимает плечами. Юнги погружается в чтение главы рассказа, который пишет Чонгук, пока сам Чонгук хлопочет с поиском фильма и приготовлением попкорна. — Не понимаю, как ты это делаешь, Чонгукки, — Юнги не любит читать, прочтение одной небольшой книжонки может тянуться годами, но то, как пишет Чонгук, затягивает его сильнее любимых кинокартин. — У меня дух захватывает, серьёзно, — Чонгук, не смотря на старательно показывающего гусиную кожу Юнги, смеётся, улыбаясь самодовольно, но червь неуверенности не упускает возможности усомниться и поспорить. — Ты так говоришь, только потому что любишь меня, — Юнги закатывает глаза и тянет дующего губы Чонгука за руку на кровать, на которой удобно устроился сам. Чонгук не сопротивляется и падает рядом мягкой подушкой. — Конечно люблю, — Юнги мечтательно улыбается, потягиваясь ленивым котом. Он хочет сказать что-то ещё, но диалог прерывает кроткий щелчок, после которого не только в комнате, но и во всем здании гаснет свет. — Черт, — это случается уже не первый раз и жутко возмущает Чонгука, у которого в эти моменты обязательно разряжен и ноутбук, и телефон, не хватает только пера и остаётся зажечь свечу, чтобы почувствовать себя в средневековье, выписывая подло корявые буквы при тусклом освещении от маленькой свечки. — Кино отменяется, — Чонгук с извинениями смотрит на Юнги, только он этого не видит, лишь находит чужую холодную руку и сжимает в своей. Теплой. Матерясь под нос, Чонгук ищет свечу с запахом ванили и корицы, что подарил ему Тайный Санта на прошлое рождество и ставит её на прикроватную тумбу. Запах не резкий, приятный, а пламя чуть ярче той, что Чонгук обычно зажигает. — Почти как днём, — неловко шутит Юнги. — Зато какая атмосфера, — Чонгук далеко не оптимист, но действительно, будто уют и романтика сплелись в танце, превратив обычную комнату студента, любящего читать в покои принца с тягой к знаниям и написанию поэм. Пламя свечи находит свое отражение в глазах Чонгука, играется в них, бликует и почти невозможно перестать за этим наблюдать. Юнги просто смотрит на это, будто и не собираясь что-то говорить или делать. Сидеть напротив, держать за согревшуюся руку, играясь с узловатыми пальцами и глядеть как на картину в музее — все что сейчас нужно. Словно только ради этого он и пришёл. Чонгук тянет Юнги на себя, обхватывая руками в ватных объятиях и кладёт свою голову на его, трется щекой о лохматые пряди. Юнги как никогда чувствует себя защищенным, погружаясь в эти объятия, как в горячую пенную ванну с пронизывающего до костей и обжигающего кожу мороза. — Расскажешь мне какой-нибудь свой стих, Чонгукки? — Юнги смотрит снизу вверх, дуя губы, которые становятся похожи на самую желанную конфету, а в глазах танцует огонек, но тлеющая свеча здесь ни при чем. — Да, но, — он выжидает театральную паузу, которая создаёт интригу и начинает раздражать почти одновременно. — Ну что? — Юнги больно щипает его за бок, разрушая необоснованную драму. — С тебя поцелуй за каждые, хм, — Чонгук прикладывает палец к губам в задумавшемся жесте, — две строчки. — Грабеж, — Юнги качает головой с иронией пожимая плечами, пока Чонгук морщит нос, таким образом противостоя вырывающейся улыбке. — У меня и нет столько. — Я дам тебе в долг, — Чонгук подмигивает, а Юнги с достоинством принимает поражение в негласной битве остроумия. Чонгук читает свои стихи с трепетом и выражением, заставляющим прочувствовать каждую букву каждого слова, пропустить через себя и найти что-то родное в чужих строках. Чонгук этим живёт, этим горит, и это вдохновляет, даёт надежду, что жизнь не так ужасна, что она не состоит только из чёрного, что даже чёрное имеет смысл и может помочь, если найти способ. И Юнги, которому порой так не хватает надежды, окунается в неё с головой, впитывает каждой клеточкой тела, буквально мурлыча на плече Чонгука от удовольствия. — В этом стихе было двадцать восемь строчек, — Чонгук в предвкушении марафона поцелуев покусывает губы. — С тебя четырнадцать поцелуев, Юнги. — Этот стих достоин по несколько поцелуев за каждое слово, — способы Юнги похвалить Чонгука всегда попадают в самое сердце. Иногда Чонгуку кажется, что у Юнги есть книжечка, где он записывает, как же будет вгонять его в краску в следующий раз. — Но четырнадцать так четырнадцать. — Эй! Запах ванили с терпкой корицей окончательно окутывает комнату сладкой пеленой. Юнги делает тоже самое с Чонгуком, одаривая крохотными, но горячими поцелуями. Целует в наморщенный от смущения лоб и тихо приговаривает — «раз», за ухом, кусая мочку — «два», угол плеча — «три», изгиб локтя — «четыре», тыльная, чуть шершавая сторона ладони — «пять», надгрудинная ямка — «шесть». — «Тут было два раза, » — хрипло возмущается Чонгук. — «Ой, заткнись». На девятом поцелуе чуть ниже соска Юнги увлекается и сбивается, говорит что-то неразборчивое и возвращается к пересохшим от выдохов через рот губам Чонгука. Электричество спустя час так и не включают, а свеча тактично затухает, чтобы им не мешать. Свою роль она уже выполнила, наполнив комнату вкусным запахом и атмосферой, но на смену ей пришла притягательная темнота и хриплые вздохи. А в темноте происходит все самое интересное, известное лишь тем, кто там находится.