Ощущения счастья

- Только не думайте, что первое правило перестало быть правилом, - слишком серьезно проговорил Серхио, проводя взглядом по всем собравшимся в комнате. Они разместились в классе с самого утра, отчего некоторые время от времени протирали не выспавшиеся глаза руками и зевали. Тем не менее всем хотелось поскорее взяться за работу. Конечно, для большинства все это не было тем самым искусством, коим ограбления считали Мартин с Андресом. И все же почти никто не знал другой жизни. Они были преступниками, неважно по какой причине. Скука, любовь или деньги. Как и в прошлый раз план был для них чем-то особенным. Чем-то, что заставляло сердце биться чаще. Была ли это зависимость от риска? Безусловно. И все-таки для каждого это означало что-то свое. - Для тех, кто не был с нами в прошлый раз, - продолжил Профессор, кивая в сторону Лиссабон, Стокгольма, Боготы, Марселя, ну и, конечно, Палермо, - Самое первое и важное, что вы должны усвоить, - никаких эмоциональных привязанностей, - наконец он закончил свою мысль. По лицам всей группы пробежала легкая усмешка. Многие переглянулись. Ракель, вскинув брови, посмотрела на Серхио, удивляясь, что он правда верил в возможность соблюдения этого «правила». - Неужели, mi amigo, - не сдержавшись, прыснул Палермо. – С этим придется туго, - добавил он, глядя на Берлина. По классу прошел гул одобрения. - Мы должны быть профессионалами, чего бы нам это не стоило, - напомнил Профессор, вскинув вверх указательный палец. – Ну хотя бы постарайтесь, - он попросил почти с жалостью, вызывая волну смеха, особенно Денверовского. «Никаких эмоциональных привязанностей», - подумал про себя Андрес. «Ну уж точно не в этот раз, hermanito». Из-за этого дурацкого совета он чуть не потерял свою родственную душу, чуть не умер сам. Он глянул на Мартина, сидящего немного впереди и интригующе смотрящего на него. Это вызвало на лице Берлина привычную усмешку. «Точно не в этот раз».

***

Почему из всех дверей в мире Берлин оказался именно напротив этой? Для него самого ответ был очевиден. Что случилось со злосчастным одним процентом? И какую роль он играл против оставшихся девяноста девяти? Никакой. Абсолютно никакой. Чувства не поддаются законам земного притяжения. Четверть генома человека определяет его ориентацию. Но разве можно не любить кого-то только из-за его пола? Берлин любил его. Всегда любил. Полностью и без остатка. Тогда что помешало в ту самую ночь? Страх? Это ведь тоже чувство, которое возникает само по себе, без всяких расчётов. Если любви не существует, то что же он тогда чувствовал к своему лучшему другу? Другу, которому он разбил сердце больше двух лет назад. Что такое два года по сравнению с десятью? Все это лишь какие-то никому не нужные числа, которым люди придают слишком много значения. Сколько ему осталось жить? Год? Два? Пять бывших жён, пять лет жизни после сообщения диагноза, одна маленькая митохондрия. Сейчас это все казалось Андресу смешным. Мартин любил его слишком сильно. Как такое возможно? Сейчас Берлин понимал, что пытался разобраться с квантовой физикой, зная только правила правописания. Он сочинял поэму, используя исключительно графики и диаграммы. Что тяжелее: метр или грохот грома? Это все бессмыслица. Набор слов, неподдающийся рациональному понимаю. Это и есть человеческие эмоции, аналога которым не существует в природе. Миллиарды нейронных связей отвечают за любой, казалось бы, незначительный процесс в организме. Разве стоит задумываться, в чем причина счастья, когда тебе просто хорошо? Чем для него были его женщины? Чем-то гораздо менее значительным, чем то, что они пережили вместе с Мартином Берроте. Андреас любил жить. Он обожал жизнь во всех ее проявлениях. Именно поэтому он оказался сейчас напротив двери маленькой квартирки в Палермо. Там, за ней, был человек, научивший его любить эту самую жизнь. И теперь Берлин просто стоял, не решаясь постучать. Первые три дня после новости о смерти Андреса Мартин пил снотворное сразу после того, как просыпался. Такое существование где-то между реальностью и пустотой было болезненно неприятно, но ему было плевать. На четвёртый день он просидел пару часов на небольшом балкончике, пялясь на необыкновенной красоты закат, отражающийся в морской воде. Смысла жить не было, но, в то же время, его не стало больше, чем два года назад, а Мартин все ещё был живым. Страха он не испытывал уже довольно давно, только одну непрекращающуюся тревогу и подавленность. И всё-таки мужчина достал пистолет, зарядил его и стал ждать. Но только чего? Момента, когда солнце полностью скроется за тихой, спокойной водной гладью? Или, когда вдруг зазвонит телефон из-за того, что кто-то просто перепутает две последние цифры номера и попадёт не туда? Или, когда колокольня ближайшей церкви разразится пением о ровном времени? Люди бывают крайне сентиментальными и любят все округлять. Ни одни человек на пробежке не остановится, пока не округлит свою дистанцию до трёх, пяти или десяти километров. Только бы увидеть внуков, а потом уже можно и умереть - так думают многие. Но, когда рождаются внуки, появляется незаконченный ремонт сестры или вступительные испытания в университет племянника. Нельзя быть полностью готовым умереть, а совершить суицид можно только на горячую голову. Голова Мартина уже давно не была горячей. Поэтому он так и просидел с заряженным пистолетом ещё пару часов, а потом привычно вынул магазин и спрятал все в коробку. Потом он напился. На пятый день у него поднялась температура. Пришлось проваляться в постели под аккомпанемент пластинки с классической музыкой. Она глушила все мысли, и от этого становилось легче. На шестой день к Мартину вернулись чувства. Он злился. Начал швырять и без того лежащие в каких попало местах вещи. Это разозлило его ещё больше, и он впервые за много месяцев взялся за уборку. Всю ночь и утро он провёл, гуляя по не стихающему Палермо, порываясь зайти в попадавшиеся по пути бары, но каждый раз останавливаясь и продолжая просто бесцельно бродить. На седьмой день его все ещё не было дома. Берлин не сразу обратил внимание на вошедшего в холл человека. Он был слишком погружён в свои раздумья, когда тот приблизился к нему на расстояние вытянутой руки. Подошедший также не смотрел на него, сосредоточенно пытаясь найти подходящий ключ, чтобы не тратить на это времени у двери. Из-за частых простуд обоняние Мартина притупилось. Несмотря на это тонкие ноты знакомого аромата залезли ему прямо а нос, прошибая током. Мартин уронил ключи, и те звонко ударяясь друг об друга упали на пол. Андрес дернулся от неожиданного звука и заметил мужчину. Тот присел, чтобы поднять связку, но не решался встать. Берлину понадобилась доля секунды, чтобы понять, кто стоял, ну или в данный момент сидел на корточках, перед ним. И все, о чем он думал в минуты тишины во время ограбления и в долгие бессонные ночи до него, нахлынуло с небывалой силой. Два с лишним года смыло одним только взглядом на такую знакомую макушку. В горле застрял ком. Мартин наконец-то поднялся. Берлин думал, что готов встретиться со своим лучшим другом, с единственным человеком, кроме брата, которого по-настоящему любил, он проигрывал этот момент тысячи раз в своей голове, но, оказалось, что умереть от выпущенной обоймы на фабрике было куда легче, чем встретиться с Мартином взглядом. Тем не менее это произошло. Андрес замер, чуть сощурив глаза, и пытаясь угомонить разбушевавшееся внутри сердце. Он смотрел в те самые глаза, которые ни капли не изменились, даже не пытаясь понять, что он чувствует от этого взгляда. В голове Берлина была одна сплошная пустота. Мартин замер, в панике пытаясь хоть что-либо понять. У него совершенно точно не было зрительных галлюцинаций, но этот вариант в тот момент показался мужчине самым логичным. В голове будто взорвался целый ком мыслей, оставляя после себя лишь фоновый шум, как после контузии. Он быстро заморгал и на всякий случай протер глаза кулаком. Прошла секунда или целая вечность - для Мартина это были слова-синонимы. Затем он все-таки окинул взглядом всего Андреса. Такого же красивого, как и в ту ночь: в выглаженном костюме, блестящих туфлях и с одним лишь небольшим дипломатом. Он помнил его до малейших деталей, до каждой морщинки вокруг глаз. Мартин сглотнул. - Значит, Палермо? - от этого голоса по телу Мартина пробежали мурашки, а слова застряли даже не в горле, а где-то гораздо глубже. Андрес протянул руку, но Мартин шарахнулся от него, едва не потеряв равновесие. - Нет, нет, нет, - забормотал он. - Ты... - на большее Берроте был не способен. Он был измотан, запутан и хотел провалиться сквозь землю. - Мартин, - Берлин осекся, заметив, как звук собственного имени подействовал на мужчину, но сделал небольшой шаг к нему. Берроте не стал отходить назад: даже с этим он был уже не в состоянии справиться. - Мартин, - почти шепотом проговорил Андрес, подходя совсем вплотную, он сам плавился от взгляда родных голубых глаз, но ничего не оставалось, кроме как собрать все оставшиеся силы в кулак. - Мартин, - одними губами проговорил Берлин, кладя руки на плечи другу. От прикосновения весь шаткий мир Мартина покатился в тартарары. Он вдруг положил ладони на грудь мужчине, как бы слегка отталкивая или тормозя его. Но тут же провёл ими вверх к плечам Андреса и крепко прижал его к себе, отрывисто дыша в его шею. Берлин зажмурился, зарываясь руками в мягкие волосы. Сомневался ли он, что Мартин его так же любит? Нет, нисколько. Сомневался ли он, что тот готов его принять? Да, больше, чем в чем-либо. Любовь не помешала ему оттолкнуть Мартина в ту ночь. Но он же сказал, что они ещё увидятся, правда? - Да у тебя жар, cariño, - прошептал Берлин, приложив губы ко лбу друга. Мартин посмотрел на него непонимающе, будто бы говоря: «и это самая большая проблема в данный момент?». Затем он снова прижался к другу для того, чтобы отвести взгляд и взять пару мгновений на размышления. Был ли смысл думать о том, сможет ли Мартин простить этого гавнюка? Никакого, он его простил в тот момент, когда первая молекула парфюма Андреса задела обонятельный рецептор Берроте. Ненавидел ли он себя за это? Совершенно точно ненавидел. Почему он здесь, живой? Честно говоря, Мартину было плевать. Что будь дальше? Был только один способ выяснить это. Четыре простых вывода пронеслись в мозгу инженера за пару секунд, и он отодвинулся от Андреса, снова разглядывая его. - Что-то изменилось? - вдруг спросил Мартин. Легко и спокойно, всеми силами скрывая ту дрожащую нотку в голосе, которая чуть было не вырвалась, вытягивая за собой бурю эмоций, бушевавших внутри. - Да, - Берлин сразу понял, что именно тот имел в виду. - Многое изменилось, - серьезно добавил он, тоже рассматривая слегка похудевшего Мартина с головы до ног. Он был уставшим, но все ещё невероятно красивым. Без своей привычной улыбки, но Андрес же не мог надеяться на то, что тот просто похлопает его по плечу, и они пойдут пить и танцевать? Или мог? Ему самому не хотелось этого. - Но многое осталось прежним, - мужчина вдруг едва заметно ухмыльнулся. По большему счету, прежним осталось абсолютно все, но объяснить словами это было бы попросту невозможно. - Ох, простите мне мое отсутствие гостеприимства, señor, - наигранно засуетился Мартин, открывая дверь. - Прошу. Они попали в тесноватое и очень темное помещение. И без того маленькие окна были больше, чем на половину задернуты шторами. На каждом предмете мебели что-то стояло или лежало: бутылки, пачки сигарет, тонны исписанной бумаги, незаконченные картины. Под потолком висела модель дирижабля, выполненная так аккуратно и кропотливо, что можно было только позавидовать терпению автора. На мгновение Андрес испугался: в том, что его друг до сих пор жил мыслями о плане ограбления Банка Испании, было нечто странное. Но, можно было подумать, Андрес сам не прокручивал в голове все их идеи в любую свободную минуту. Всё-таки этот план был действительно грандиозен. По-своему идеален, как любой предмет искусства, которое никак не может быть подвергнуто критике, ведь каждая ошибка является новым творением. С каждым шагом вглубь квартиры Мартина он вспоминал, за что полюбил его: за способность создавать совершенство. Ограбления для Андреса всегда были высшей формой проявления чего-то прекрасного, никакие жалкие инсталляции не шли рядом с красотой продуманного до мелочей плана, в котором в бешеный круговорот хаоса смешивались живопись, инженерные расчёты, человеческий фактор, и в каком неописуемом порядке выплывала оттуда реализация. Берлин сам жил этим. Сейчас он ещё больше осознал, насколько одинаково они мыслили. - Выпьем? - коротко предложил Мартин, едва успев скинуть свою кожаную куртку на один из комодов. - Por supuesto, - медленно протянул Андрес, все ещё рассматривая комнату. - Позволишь тебя угостить? - добавил он, открывая дипломат, когда Мартин уже подошёл к своему шкафу с запасами алкоголя. Берроте заинтересованно наблюдал за тем, как Андрес достал бутылку красного вина, громко выдохнул, когда увидел марку, и медленно потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Это было такое же вино, которое они так и не открыли в их последнюю встречу. Вино, чей вкус Мартин запомнил на всю жизнь, потому что давился им вперемешку со слезами до того, как не уснул. В этот момент, он не был уверен, что Андрес не издевается над ним. Но теперь он слишком боялся что-либо предполагать или предпринимать. Падение в тот раз было почти смертельным. Он слегка разочарованно усмехнулся, пожал плечами и поставил на небольшой кофейный столик два бокала, всем своим видом показывая, что не собирается ничего спрашивать. Андрес тоже не сдержал усмешку, охотно принимая правила игры. Он наполнил бокалы, и они молча выпили. Мартин плюхнулся в кресло, давая Берлину полную свободу действий. - Мартин, - не спеша протянул Андрес, усаживаясь в кресло напротив. Берроте вскинул брови, сдерживая внутри едва не истерический смех. - Я не уверен, понял ли ты меня в нашу прошлую ночь, - продолжил де Фоннойоса. - О, я все прекрасно понял, - не сдержался Мартин, почти выкрикнув это чуть резче, чем хотел, но тут же выдохнул и спокойно продолжил: - Правда, понял. Я понимаю тебя лучше, чем ты сам, Андрес, - Берлин сглотнул при звуке собственного имени. Он знал, что Мартин говорит полнейшую правду. - Если бы ты дал мне шанс переубедить тебя, - добавил он, смотря прямо в карие глаза друга. - Проблема в том, что я бы все равно не смог, - он сделал ещё один глоток. - Тогда ты должен понимать, из-за чего я сейчас здесь, - Андрес слегка прищурился. - Из-за чего угодно, - прыснул Мартин, откидываясь в кресле назад, его начинала раздражать эта пытка. - Нет, querido, - Андрес поднялся на ноги, резко наклонился к столу, упираясь в него прямыми руками. Мартин мгновение смотрел на него, чуть сдвинув брови, а потом так же резко подался вперёд, замерев на таком расстоянии от лица Берлина, чтобы оно не расплывалось. - Тогда ты скажи мне, - без тени улыбки проговорил аргентинец. Андрес знал, что его друг больше не предпримет никаких попыток сам. Он ощущал то, что вся ситуация зависела от него самого. Но теперь он не видел в голубых глазах одной беспомощной любви и обожания. Теперь там появилась боль и обида. Конечно, любовь осталась. Но сейчас она смешивалась не страхом, а со злостью. От Андреса зависела ситуация, но только ситуация, а не Мартин. По крайней мере, в этот определенный момент. Берлину это понравилось, как в равной степени и Мартину. Стоило Андресу сократить расстояние между ними ещё на миллиметр, и через мгновение их губы встретились. Не было никакого легкого первого прикосновения. Мартин сразу заполнил весь его мир собой одним. Андрес почувствовал сладкий вкус персиковых сигарет и горький запах дыхания Мартина. Он почувствовал его язык у себя во рту, отвечая тем же. Не в силах сдерживаться Берлин запустил обе руки в волосы Берроте, притягивая его ещё ближе. Они целовались очень жадно и глубоко, стукаясь зубами из-за неаккуратности и нетерпения. Никто не хотел прекращать то, что происходило, поэтому они лишь замедляли темп на пару секунд, чтобы сделать несколько вдохов носом, а затем снова продолжить. Андрес де Фоннойоса любил женщин, но в данный момент речь шла не о простой любви, а о чем-то более совершенном, чему он был готов отдать себя целиком и без остатка. И он отдавал. Стараясь не разрывать контакта с Мартином, он обошёл стол, хватая его обеими руками за спину и прижимая всего к себе. Мартин положил одну руку на шею мужчины, а другую поместил ему куда-то возле уха. Сквозь звуки поцелуев были слышны тихие стоны, и Андрес не был уверен, кому из них они принадлежали. Наконец они остановились, прижавшись друг к другу лбами и тяжело дыша. Андрес стоял с закрытыми глазами и легонько улыбался, а Мартин смотрел куда-то в пол, рассматривая свои ботинки, хотя через мгновение все расплылось из-за взявшихся непонятно откуда слез. Берроте шмыгнул носом, от чего Андрес открыл глаза и слегка склонил голову, пытаясь заглянуть другу в лицо, но тот упорно не желал поднимать головы. - Не бойся, - прошептал Берлин ему в самое ухо, - Я теперь не боюсь, - он все ещё обнимал мужчину двумя руками. - Ты умер, - вдруг проговорил Мартин, поднимая глаза. - Я потерял тебя, - он едва коснулся скулы Берлина большим пальцем. - Дважды, - он прижал всю кисть в щеке Андреса и тут же почувствовал, как тот накрыл ее своей, медленно оттягивая руку Мартина вниз. Он сжал его пальцы и приложил к своим губам, не целуя, а просто прижимая. - Поэтому я не хотел тогда оставаться, хотел быть уверен, что ты не увидишь мой смерти, хотел дать тебе время свыкнуться с мыслью, что меня больше нет, пока меня действительно не стало, - тихо проговорил он, смотря как глаза друга ещё сильнее наполняются слезами. - Тогда почему... - Потому что я эгоистичный трус, - не дал закончить вопрос Берлин. - Потому что я слишком хочу жить, - под этим словом он понимал то, что было между ними на протяжении всех десяти лет. Это была единственная жизнь, которую он знал, и которой дорожил. - Я разобью тебе сердце в третий раз, mi amor, - выдохнул он, - Но я надеюсь, что ты простишь меня. - Hijo du puta, - выругался Мартин, растягивая губы в широкой улыбке. На лице Андреса нарисовалась его привычная ухмылка, и он снова притянул к себе Мартина. В этот раз они целовались нежно, сначала легонько касаясь друг друга губами, носами, пальцами. Мартин прошёлся языком по нижней губе Андреса, заставляя того открыть рот, чтобы углубить поцелуй. И тут их обоих захлестнула новая волна желаний и эмоций. Андрес сделал шаг вперед, вжимая Берроте в деревянную дверцу шкафа, от чего тот едва слышно застонал. Мартин, казалось, пытался потрогать всего Берлина целиком, куда доставали его руки. Настоящего, живого, не собирающегося на ужин с Татьяной. Когда он почувствовал, что в его бедро что-то уперлось, у Мартина снесло крышу. Он все ещё не был уверен в происходящем, но чувствовать себя желанным любимым человеком было для него в новинку. И эти чувства стоили десяти лет ожиданий и надежд. - Куда делась одна митохондрия? - проговорил Мартин прямо в губы Берлину, стаскивая с него пиджак. - Ее похоронили вместо меня, - сказал он, чувствуя, как Мартин улыбается. Андрес остановился на мгновение, а затем прильнул к шее Берроте, слегка покусывая ее, пока тот начал расстегивать пуговицы на рубашке Берлина. Не снимая ее, он запустил обе руки под нежную ткань, рисуя узоры по всему торсу мужчины. В это время Андрес стянул с Мартина свитер, откидывая его куда подальше. Он сам окончательно стянул с себя рубашку, посылая ее вслед за свитером, прижался к Мартину всем телом, снова настойчиво его целуя. Что всё-таки помешало Андресу в тот раз? Он сам толком не был уверен в ответе. Его пугала возможность быть с человеком, настолько его любящим, слишком сильно его любящим. Его пугала возможность разбить ему сердце. Он не хотел прощаться с ним, когда болезнь достигнет своего пика. Мартин должен был запомнить его таким же Андресом, которого он знал всегда. Не видеть его трясущиеся руки, которыми он в конце концов не сможет взять даже стакан воды. Он сам слишком любил Мартина, чтобы позволить себе остаться. Но что тогда изменилось, и почему сейчас он жадно зарывался в русые волосы руками, не оставляя ни одного не исследованного миллиметра на шее аргентинца, его аргентинца? Потому что здесь он был счастлив. Потому что полтора года ему не давали покоя мысли о своём лучшем друге. Ты будешь думать обо мне, а я не буду думать о тебе. Он не верил в это, даже когда говорил. Потому что он придумал весь этот невероятно опасный план с инсценированной смертью, чтобы остаться в Европе, когда всем остальным участникам ограбления пришлось разбежаться по самым далеким уголкам света. Потому что он хотел этого, в конце концов. Хотел каждой клеточкой своего тела, каждой митохондрией.