Ощущения счастья

— Ты понимаешь, насколько все плохо? — Денвер уже около четверти часа ходил туда-сюда по комнате, бросая мимолетные взгляды на Стокгольм, на руках у которой спокойно спал Цинциннати. — Это катастрофа самого глобального уровня, — сказал он, ни к кому не обращаясь и игнорирую усмешки Моники. Он достал сигарету из-за уха и уже собирался ее закурить, когда в него прилетела его же собственная футболка. — В этой комнате спит наш сын, и ты хочешь, чтобы он дышал твоим дурацким дымом? — буркнула Стокгольм, отвечая на вопросительный взгляд Денвера. Он тут же метнулся к ней. — Надо что-то делать. Ты не можешь пойти на ограбление при таком раскладе, — серьезно проговорил он, от чего та только похлопала глазами. Парень снова задумался и попытался закурить. Стокгольм выхватила сигарету из его пальцев и с чувством бросила на пол. — Поговорим, когда этот твой психоз пройдет, боже, — у нее не было сил справляться с двумя беспомощными детьми, которых нужно было успокаивать каждый час. Поэтому она встала, чтобы выйти из комнаты. — Эй, — крикнул Денвер, не рассчитав громкость, от чего малыш на руках Моники проснулся и заплакал. — Ты доволен? — возмущенно спросила она, хлопая дверью. На шум из соседних комнат вышли Найроби и Токио, сонно зевая. — Пол третьего утра, какого черта? — пробурчала Найроби, протирая глаза. — И совсем не похоже, чтобы ваша вечеринка была веселой, — добавила Токио, оглядывая ревущего младенца и стоящего в дверях парня в одних трусах. Стокгольм смотрела на них двоих пару секунд, пока Найроби не сообразила, что произошло, и не позвала ее в свою комнату. Токио осталась с Денвером в коридоре, внимательно рассматривая его. — Это все из-за Берлина, — наконец сказал он. — Ты что, тоже с ним спишь? — усмехнулась она, не удивляясь уже никакому развороту событий. — Что? — Денвер захлопал глазами. — Что? — Токио расплылась в улыбке. — Он, конечно, последний долбоеб, но все-таки очень горячий, — ей до жути нравилось смущать Денвера, но, когда она увидела, что тот воспринимает ее слова всерьез, засмеялась. — Ха-ха, — передразнил ее парень. — Тебя смешно, а я так больше не могу, он меня пугает, — честно признался Денвер, скорчив какое-то непонятное выражение на своем лице. — Ну, это пройдет, просто поменьше представляй то, что там происходит, — девушка кивнула в сторону спальни Берлина и Палермо, закусив губу. Ей нравилось изводить Денвера. Ей надоело постоянно думать о Рио и о том, как он мучается сейчас где-то в Центральной Азии, поэтому она просто наслаждалась весельем. — Ты издеваешься? — выпалил парень, пытаясь достучаться до нее, но, когда она пожала плечами, все еще лукаво ухмыляясь, наконец расслабился и заржал на весь коридор. — Так чем ты так обидел ее? — не то, что бы Токио сейчас хотелось предоставлять свои услуги консультанта по отношениям, но ей правда было очень скучно. — Я сказал, что не хочу, чтобы она участвовала в этом… всем, — он сделал круг головой, описывая вообще все на свете, и наконец-то зажег сигарету. — Ты знаешь, как по-блядски сексистско это звучит? — Токио скрестила руки на груди. — Хочешь, чтобы она сидела дома с ребенком, готовила кушать и стирала твои носки? — Я этого не говорил! — возразил Денвер, заводя руку за затылок. — Просто, — он запнулся, сделал затяжку и продолжил: — Просто Берлина теперь как будто два, а он, вообще-то, приказал мне пристрелить ее в прошлый раз… — Ну будто ты не знаешь, что он и один вполне на все способен, — хмыкнула она. — Он был готов пожертвовать собой ради нас, Денвер, — напомнила она парню, тоже закуривая. — Он и сейчас готов. Мы все готовы, ради Рио, ради нас всех. — Ну и ради огромной кучи золота, — вдруг прозвучал третий голос откуда-то из темноты. — Угостите? — слегка сконфузившийся Денвер кинул Мартину свою пачку вместе с зажигалкой. — Да не смотрите вы на меня как дети, которых родители поймали за покупкой презервативов, — он сморщил брови, поднося зажигалку ко рту. За прошедшие две недели, проведенные в этом монастыре, ни Денвер, ни Токио толком не сделали никаких выводов насчет Палермо. То, как они с Берлином смотрели друг на друга, и как — на весь остальной мир, смущало всех. Да, два эгоцентричных, маниакальных, помешанных друг на друге и своем плане психа мало кого могли порадовать. Но что-то, что изменилось в Берлине за это время, импонировало Токио, заставляло ее думать, что больше она не услышит этих разговоров о пяти женах и не существующей любви. — Анд… Берлин, конечно, бывает резковат в своих действиях, — рассудительно покачал головой Мартин, — Но разве это вас не возбуждает? — он засмеялся. Токио не выдержала и залилась смехом вместе с ним. Одного Денвера вся ситуация насторожила еще больше. И этот его слегка испуганный взгляд заставил Палермо задуматься об их первом настоящем свидании.

***

Мартин докуривал свою сигарету, стряхивая пепел куда-то на пол. Он лежал на груди у Андреса, уставший, но крайне счастливый. Вечернее солнце ласково пробиралось в почему-то ставшей более просторной комнату, отражалось от всех стеклянных предметов и оставляло крохотные блики на темных стенах. Несмотря на наступивший октябрь лето было в самом разгаре, по своему обычаю, не давая другим порам приходить себе на замену практически круглый год. Людям, живущим в средиземноморском климате, не дано было понять, что такое осенняя хандра. Что значит просыпаться уставшим, ехать по своим делам, когда солнце еще не встало, и возвращаться домой, когда оно уже зашло. Да, зимой начинались дожди, но они скорее приносили радостные перемены и свежесть, чем загоняли людей в спячку. Хотя какое значение могла иметь погода, когда рядом с тобой лежал любимый человек? Мартин бы предпочел всю жизнь провести в юрте где-нибудь на краю света, где из растений были только принесенные птицами ветки для строительства гнезд, только бы ощущать по утрам тепло родного тела рядом. Однако, далеко не всем подошла бы такая жизнь. И Андрес не был исключением. Точнее, никто, конечно, не ставил его перед выбором, но одной из причин его любви к Мартину как раз таки были их общие вылазки в людные места. Три дня после своего, так называемого, воссоединения они не выходили из квартиры, пытаясь наверстать упущенное время, что, естественно, было абсолютно невозможно. Да, в целом, и не нужно. Ожидание усиливает удовольствие, ведь так? — Готов поспорить, у тебя нет планов на вечер? — Андрес ухмыльнулся, водя пальцами руки, на которой лежал Мартин, по его груди. — Вообще-то я занят, — проговорил Берроте, закрыв глаза и улыбаясь от нежных прикосновений, — Должен присматривать за одним идиотом, ограбившим Испанию на миллиард евро, — промурчал он, едва шевеля губами. Андрес усмехнулся и покачал головой. — Как тебе повезло, что весь мир считает этого идиота мертвым, и ему ничего не грозит, — напомнил Берлин. — О, ты думаешь, я ради него стараюсь? — Мартин вдруг бросил недокуренную сигарету в неизвестном направлении, резко развернулся, оказавшись прямо над Андресом, серьезно смотря прямо ему в глаза. — Я забочусь лишь о своих… желаниях, — он наклонился и проговорил последнее слово прямо в ухо Берлину, не оставляя между ними никакого расстояния. Мартин, не дожидаясь никакой реакции на свои слова, прижался к губам Андреса, по-своему настойчиво, но слегка лениво. Он все еще не привык к тому, как его сердце подпрыгивало каждый раз, когда Андрес, не только не отстранялся, но тут же зарывался пальцами в его волосы, а языком в рот, давая Мартину возможность целоваться с ним сколько душе угодно. Все остальное в эти моменты могло подождать. Андрес не был уверен, что смог бы мгновенно оторваться от своего аргентинца, ворвись в эту самую комнату наряд полиции или даже все вооруженные силы Европы. И все же оба были через чур измотаны, чтобы дать поцелую перейти во что-то большее. — Мне кажется, я знаю подходящее место, чтобы совместить твои нелегкие обязанности по «присмотру» за мной с моими желаниями, — сказал Андрес на одном выдохе через мгновение после того, как Мартин приподнялся, чтобы заглянуть в его глаза. — Ты зовешь меня на свидание, mi amigo? — спросил Берроте, как-то по-детски радостно улыбнувшись. — Si, — Андрес провел тыльной стороной ладони по его щеке. — Не могу отказать тебе в этом удовольствии, — ответил Мартин, заставляя Берлина закатить глаза, задержал на нем взгляд еще несколько секунд и, перевернувшись на спину, вылез из кровати, намереваясь пойти в душ. — Оденься потеплее, ночью может похолодать, — бросил ему вслед Берлин, вызывая на лице Мартина улыбку. Все-таки в любви можно признаваться совершенно по-разному. Солнце село, и на город действительно опустилась ночная прохлада. Район, в котором находилась квартира Мартина был далековато от центральных улиц, поэтому здесь было тихо. Какая-то пара ругалась на балконе второго этажа. И несмотря на их громкую брань, везде вокруг царило полнейшее спокойствие. Когда мужчины вышли во двор, Андрес совсем непривычным жестом взял Мартина за руку, от чего тот затаил дыхание на мгновение, но потом расплылся в довольной улыбке, которую, к счастью, совсем не было видно на неосвещенной улочке. Они пошли в сторону моря. До него было совсем не далеко. Во время прогулки Берлин время от времени поглядывал на курящего Мартина, улыбался и обращал его внимание на самые разные памятники архитектуры, которые они проходили. В конце концов они оказались в порту. Десятки яхт отбрасывали свет из своих окон на, казалось, черную поверхность воды. Откуда-то доносилась музыка, где-то стояла охрана, не пропуская никого на борт. — Никогда не понимал, как можно так безвкусно выкидывать деньги, — вздохнул Андрес, глядя в сторону компании, которая собралась на одной из самых больших, подсвеченных всеми цветами радуги яхт. Несколько мужчин были окружены огромным количеством красивых девушек, танцевавших под громкую музыку с бокалами шампанского в руках. — Не нравиться стереотипный отдых миллионеров? — усмехнулся Мартин. — Ты слышишь это? — Андрес проигнорировал вопрос, возмущенно округляя глаза, — У них радио играет? — Не может быть, — Мартин залился смехом, понимая, что это действительно было так. — Отвратительно, — Берлин улыбнулся, смотря на реакцию своего друга. — Мне тоже не нравится, — усмехнулся тот, кладя голову на плечо Андресу. Они пошли дальше, и в душе у обоих несмотря на все воцарилось некое подобие идиллии. В остальном ночной Палермо был прекрасен. Огромное количество старинных зданий грозно нависало над размеренно гулявшими под ними людьми, аромат свежего моря приятно согревал, отовсюду слышались разговоры на самых разных языках мира, напоминающих о том, какое культурное смешение происходило у всех присутствующих под носом. И все, что происходило в настоящий момент ощущалось так привычно и знакомо, что никто из них двоих не переставал улыбаться. Да, конечно, они часто выходили в свет вдвоем раньше, и все-таки сейчас все было совершенно другим, но это этого еще более замечательным. — Расскажи мне, — вдруг попросил Мартин, когда они проходили вдоль La Cala. — О чем? — без особого удивления спросил Андрес. — La Fábrica Nacional de Moneda y Timbre, — Мартин взял руку Андреса так, чтобы их пальцы переплелись, ожидая, что тот будет протестовать, но в ответ получил лишь ухмылку. — И что же ты хочешь знать про нее, cariño? — Про нее я знаю достаточно, — Мартину совершенно не хотелось разжевывать абсолютно все для Берлина, к тому же он умел играть в игру, где тот притворялся, что не понимает его. — Это было, — наконец начал Берлин, — интересно. — Печатать бумажки интереснее, чем плавить золото? — как бы невзначай спросил Мартин после недолгого молчания. — Отнюдь, в этом плане совершенно не хватало инженерной мысли, — Андрес повернул голову к Мартину, слегка вздернув уголки губ. — Но все-таки это ограбление было необходимо, — серьезно добавил он. Мартин едва приподнял брови, задавая немой вопрос. — Я понял, mi amor, что любовь — это про доверие. Оказывается, закрывать глаза и бросаться в омут, рассчитывая не на себя, а на кого-то другого, в конце концов может быть очень оправданно, и более того приятно, — он сжал руку Мартина чуть сильнее. — Это ты про…? — Именно про тебя, — оборвал Мартина Берлин. — Не то, что бы я не доверял Татьяне и, ну, всем остальным, — честно говоря, он призабыл имена предыдущих своих жен, — Мне просто не чего было им доверить. А с тобой я будто… Будто мне пятнадцать, и я только что девственности лишился, — попытался он донести максимально доходчиво. — Ты хочешь сказать, что понял это во время ограбления? — Мартин недоверчиво взглянул на Андреса, сам не осознавая, что его не устраивало в этой речи. — Я понял это раньше, но подтвердил во время ограбления, — кивнул Берлин. — Одна из заложниц спала со мной из-за страха, и… — Чего? — Мартин округлил глаза. — Это все неважно, querido, — Берлин замотал головой, улыбаясь. — Важно то, что никакие из моих предыдущих отношений не основывались на том, что я должен рисковать, понимаешь? Слегка терять контроль, — и Мартин его прекрасно понимал, потому что чувствовал то же самое со дня первой их встречи. Наконец они дошли до Santa Maria dello Spasimo. Это был полуразрушенный готический костел. Мартин должен был догадаться, что их вечер пройдет в подобном месте. У строения отсутствовала крыша, поэтому его использовали для проведения различных концертов и выставок. Сегодня здесь выступал хор из нескольких десятков человек. Мартин и Андрес подошли настолько близко, насколько это было возможно из-за собравшейся толпы. Берлин восторженно вслушивался в льющиеся, казалось бы, отовсюду голоса. Они звучали как один мощный непрекращающийся поток, из которого время от времени вылетали отдельные брызги, заканчивая целую картину своей детализацией. Каждый отдельный голос звучал прекрасно, но все вместе они, не сбиваясь ни на герц, создавали настоящее произведение искусства. Мартин невольно вспомнил про игравшее на яхте радио и усмехнулся. Как все-таки далеки многие были от того, что им с Андресом было необходимо словно воздух. Андрес вдруг схватил Мартина за плечи, когда мелодия стала достаточно веселой, чтобы под нее можно было танцевать. Многие пары в толпе так же стали активно двигаться. Кто-то старался тихонько подпевать хору, кто-то просто стоял, наслаждаясь происходящим. Для Мартина вдруг перестал существовать весь этот мир. Весь его слух сосредоточился на тембрах голосов хористов, все зрение — на глазах Андреса, который выглядел абсолютно счастливым, а все мысли на том, что причиной этого счастья неотъемлемо был сам Мартин, кружащийся в танце. Volevo stare un po’ da solo Per pensare tu lo sai… (Я хотел немного побыть один, чтобы подумать, знаешь...) Андрес взял руки Мартина в свои, раскачивая его самого из стороны в сторону. Они танцевали тысячи раз при каждом удобном случае. И этот раз не отличался от других, разве что какая-то конечная нота, поставленная в их отношениях три дня назад, сделала именно этот танец завершенной картиной. Ed ho sentio nel silenzio Una voce dentro me… Ed tornan vive tante cose Che credevo morte ormai… (И я услышал в тишине голос внутри меня... И возвращается много из того, что, я думал, уже умерло...) Пару дней назад Мартин считал Андреса мертвым. Насколько все-таки хрупок человеческий организм. Двенадцать грамм металла, летящие быстрее звука, бесшумно поражают жизненно важные органы, и все, что он бы мог еще сделать, о чем мог бы подумать, бесследно обрывается. Остается лишь полнейшая пустота и воспоминания, которыми близкие люди будут давиться еще не один год. Умирать, конечно, страшно, но боятся жить еще страшнее. Потому что, если первое является независящей ни от кого неизбежностью, второе — это осознанный выбор. Ed improvvisamente Ti accorgi che il silenzio Ha il volto delle cose che hai perduto (И неожиданно ты замечаешь, что тишина имеет лик того, что ты потерял) И сейчас для Мартина в этом коротком танце, длящемся всего несколько минут, было гораздо больше жизни, чем за прошедшие два года. Он чувствовал себя потерянном в одном единственном моменте, он чувствовал себя счастливым. Ed io ti sento amore Ti sento nel mio cuore Stai riprendendo il posto che Tu non avevi perso mai (И я чувствую твою любовь, и я чувствую тебя в моем сердце. Ты снова обретаешь место, которое ты не терял никогда) — Я уже и забыл, как это было весело, — Мартин улыбнулся с примесью какой-то грусти, когда они отходили, чтобы остановится в более просторном месте. — Сейчас будет еще веселее, mi amor, — уголки губ Андреса дрогнули, и Мартин услышал тихую ругань где-то рядом, а потом увидел, раз Берлин вцепился обеими руками в чье-то запястье. — Готов поспорить, что этот señor считает себя превосходным карманником, — Мартин наконец понял, что произошло, и это вызвало на его лице усмешку. — Такого в твоем гороскопе не было? — обратился он к человеку, который все еще не оставлял попыток вырваться. Мартин подхватил его под руку, одновременно выкручивая ее, от чего неудавшийся вор издал звук, полный боли, и через минуту они втроем оказались в темном переулке, где не было ни одной пары глаз любопытных туристов. — Сегодня точно не твой день, — прыснул Мартин, толкая парня к стене, тот бормотал что-то неразборчивое. — Понимаешь, часы, которые ты непонятно как хотел стащить с моей руки, значат для меня достаточно много, — ясно проговорил Берлин, разминая пальцы. Мартин глянул на запястье Андреса и даже в полнейшей темноте различил, что это были за часы. Около семи лет назад, когда Берлин собирался жениться во второй раз, Берроте в ювелирном, который они обносили в честь предстоящего праздника, кроме бриллиантов взял и эти самые часы. Ничего лучше, чем подарить их на свадьбу, он не придумал. Он даже не знал, что Берлин до сих пор их носил. Вечер становился лучше и лучше. — Поэтому простыми извинениями ты не отделаешься, — закончил свою мысль Андрес, ударяя в живот вору. Мартин хотел было тоже внести свой вклад в это организовавшееся «наказание», но Берлин его остановил: — Это еще одно представление для тебя на сегодняшний вечер, mi amor, — он ухмыльнулся, прописывая схватившемуся за живот парню еще пару ударов в разные части тела. — Свободен, — наконец декларировал Берлин, наигравшись. И тогда парень бросил испуганный взгляд на Мартина, ругнулся себе под нос и убежал.

***

Такой же взгляд был сейчас у Денвера: растерянный, непонимающий. Но разве их отношения были чем-то пугающим? Может, для окружающих, но точно не для Мартина. Все-таки «я тебя люблю» можно говорит тысячью разными способами, иногда, а даже зачастую, не используя при этом слов. Палермо потушил сигарету об стену и еще раз осмотрел стоявших в коридоре идиотов. - До завтра, - бросил он им, усмехнувшись, и пошел назад в комнату, заставляя Токио лишь пожать плечами и последовать его примеру. Он залез под одеяло, обнимая спящего Берлина за пояс, отчего тот что-то промурчал в подушку, прижимаясь крепче. Мартин коротко поцеловал его в макушку и закрыл глаза, завтра предстояло много работы.