Ощущения счастья

— И тут начнется самое интересное, — с энтузиазмом проговорил Палермо, выдерживая интригующую паузу, — Появятся пузырьки, — он посмотрел на потолок так, будто вместо деревянных балок там открывались самые далекие просторы космоса, руками он описал при этом небольшой полукруг перед своим лицом. — И девяносто тонн золота окажутся прямо за вашей спиной, стоит только протянуть руку… — он сделал глубокий вдох, пытаясь почувствовать запах воображаемого драгоценного металла, который так выразительно возник у него перед глазами. Каждый из группы представил красоту, которую описывал Мартин, рассказывая об этапе приварки соединительной капсулы к двери хранилища. Сотни сверкающих слитков золота, блестящих от света ламп и пузырьков воздуха. И все это в сорока восьми метрах под землей, в полной недосягаемости и герметичности, в том месте, ограбить которое кажется полным абсурдом любому человеку в здравом уме. И каждый представил себя именно там, плывущим среди всего золотого резерва Испании. Об этом ограблении должны будут написать в учебниках по истории. — Но, если не успеть приварить капсулу… — вдруг начала Найроби, вырывая всех из их фантазий. — Вода создаст такое давление, что человек внутри умрет, — закончил за нее Профессор, быстро поправив на носу очки. — И именно поэтому среди вас сидят лучшие сварщики на всем белом свете, señores, — сказал Берлин, стоявший за столом с моделью Банка Испании, заставляя всех бросить взгляд на него. — И именно они приварят эту чертову капсулу до того, — он вдруг замолчал и замер, совершенно не шевелясь. Все переглянулись. Лицо Берлина начало стремительно бледнеть, а он сам все сохранял ту же позу. Казалось, он задумался над чем-то, просто собираясь с мыслями или подбирая подходящие слова. Но невероятная бледность и какое-то пугающие выражение глаз говорили о том, что что-то все-таки было не так. Мартин шагнул к Серхио и сквозь зубы тихо проговорил, чтобы тот сказал всем разойтись. Сам он, обойдя стол, приблизился к Андресу, не спуская с его лица взгляд. — До того, как нас всех зальет тоннами воды, — закончил наконец мысль Берлин после паузы, длившейся не больше тридцати секунд. Он окинул всю группу взглядом, не понимая, почему большинство так странно пялилось на него. — Соберемся здесь через два часа, а сейчас отдыхайте, — спокойно сказал Профессор, слегка вскинув брови. Все молча стали собираться, и через минуту в классе остались только Мартин, Андрес и Серхио. Берлин вздохнул, узнавая именно этот взгляд в глазах Палермо, которым он сейчас на него смотрел. — Опять? — цокнул он, отворачиваясь к окну. Ну вот, он уже приготовился к тому, что его начнут жалеть и обещать, что в итоге все будет хорошо. Но Палермо лишь положил руку ему на плечо, легонько сжав, и спокойно обратился к Серхио: — Это такой небольшой эпилептический приступ, — на лице Профессора появилось еще большее недоразумение после этих слов. — Но разве он не должен выглядеть слегка иначе? — недоверчиво спросил он. — Совсем нет, просто сознание как бы выключается на короткий срок, и до судорог дело не доходит, — продолжил Мартин свою лекцию по заболеваниям ЦНС, водя большим пальцем по выступающей ключице Андреса. — Не хочешь присесть? — аккуратно спросил он, обращаясь к другу. — Я не такой беспомощный, как вы считаете, — буркнул в ответ Берлин. — Никто не считает тебя беспомощным, cariño, но я прочел столько дурацкой информации о твоей болезни, что могу защитить кандидатскую по неврологии, — на это замечание Андрес слабо улыбнулся. — Ну и что же ты мне посоветуешь, mi querido doctor? — он развернулся, держа руки скрещенными на груди, и склонил голову. Мартин заглянул в его глаза, мысленно радуясь, не заметив там раздражения. — Я знаю пару отлично расслабляющих вещей, — протянул Палермо с довольной ухмылкой, кладя обе ладони на шею Берлина. — Я, правда, не думаю, что твой брат захочет присутствовать при моих методах лечения, — добавил он, не отрывая взгляда от карий глаз. — Ладно, раз у вас все под контролем, я пошел, — быстро спохватился Серхио, почти пулей вылетая из класса, чем вызвал приступ смеха у обоих. — Но я хочу вам напомнить, что в этой комнате нам всем еще придется находиться, так что… — Профессор замер в открытых дверях, взглядом указывая на то, что отсюда действительно стоило выйти всем. Мартин закатил глаза, но все же, схватив Андреса чуть выше запястья, направился к выходу. Поравнявшись с Серхио, он одарил того таким взглядом, что Профессор тихо ругнулся под нос и поспешил убраться отсюда как можно дальше. — Иди к машине, я догоню, — бросил Палермо, направляясь к их с Андресом спальне, чем совершенно озадачил последнего. — Твой брат дал нам два часа, и я не собираюсь проводить его в одном здании с тупицами, которых вы называете коллегами, — пояснил он. — Мне показалось, что ты говорил о каком-то расслабляющем лечении, — усмехнулся Андрес. — Думаю, его лучше проводить на природе, mi amor, — уголки губ Мартина слегка дрогнули, и он скрылся где-то в темном коридоре. Берлин не стал спорить. Через четверть часа они сидели в десяти километрах от монастыря возле небольшого озера, выкопанного специально для полива расположенных здесь виноградников. Вокруг не было ни души, и это позволило им по-настоящему расслабиться.

***

Все идет от периферии к центру. По крайней мере, так было в случае Андреса де Фоннойосы. Сначала нарушается синтез одного небольшого, но очень важного белка, отвечающего за работу скелетных мышц. Плохой ген. Неправильная молекулярная последовательность. Не то стечение обстоятельств в момент слияния половых клеток. Один случай на миллион или даже больше. Сразу ничего не кажется необычным, но в какой-то момент не получается выдавить сок из лимона для приготовления самого обычного ризотто, и третий раз подряд за одно утро горячий кофе выплескивается на выглаженную рубашку. Накануне не было никакого стресса или бессонной ночи, просто руки решили, что ты больше не их хозяин. Сначала дистальные фаланги. Их сухожилия. Потом отдельные волокна мышц кисти атрофируются, не желая больше выполнять свои функции. Их соседи присоединяются ко всеобщему бунту. Снижается иннервация. И болезнь все ближе к сердцу и мозгу. Постоянно, неумолимо прогрессирующее заболевание, от которого в конце концов встанут межреберные мышцы и диафрагма, отвечающие за дыхание. Сердце не сможет больше сжиматься, а мозг передавать хоть какие-нибудь сигналы. И тогда долгая и неприятная смерть в не слишком старом возрасте. Состояние, в котором человек будет неспособен себя обслужить. Но пока это были только слегка трясущиеся пальцы и слабое чувство онемения. И все это называлось совсем не страшным словом — миопатия. Мартин знал, что Андрес болен, хотя тот никогда и не говорил ему об этом. В целом, он этого никогда и не скрывал. Но какое-то гипотетическое существование этой угрозы для жизни никогда не появлялось прямо перед лицом Берроте. Его собственная жизнь уже три недели была замечательной. Он совершенно успел свыкнуться с мыслью о том, что они с Андресом действительно были вместе. Они просыпались рядом, вдвоем шли завтракать в какое-нибудь кафе под носом, ездили на те пляжи, которые были незнакомы туристам, иногда готовили что-нибудь вместе и даже рассматривали варианты для переезда в свой собственный особняк подальше от чужих глаз. И все эти три недели были похожи на один долбаный фильм, снятый где-то в Париже, в котором они были второстепенными героями без истории, прошлого эмоционального багажа, лишь мимолетно появляющимися в основной сюжетной линии, чтобы только показать, как у них все хорошо. Но три недели — это слишком много для счастья, поэтому все же некоторые вещи напоминали о реальном положении вещей. — Mierda! — за звуком бьющегося стекла последовала громкая ругань Андреса с кухни. Мартин оторвал глаза от ватмана, на котором уже второй час подряд чертил планировку дома, рассчитывая, куда всунуть сейф для оружия. — Все в порядке? — Спросил Берроте, не вставая с места, но, не услышав ответа, решил, что стоит сходить проверить все самому. Когда он зашел в маленькую кухню, Андрес держал обожженную руку под струей холодной воды, лившейся из крана. На и без того не самом чистом полу были разбросаны кусочки лосося вперемешку со стеклом, которым раньше была тарелка. — Ты порезался? — спросил Мартин, стараясь убрать всю напряженность из своей интонации. — Нет, только обжегся, — в голосе Берлина слышалась злость. Мартин заметил, что на полу действительно лежала перевернутая сковорода. — Ничего страшного, я уберу, — Берроте едва заметно подмигнул Андресу, выходя из комнаты, чем еще больше взбесил его. Он принес непонятно откуда взявшуюся щетку, аккуратно собрал все осколки, протерев даже под шкафчиками, и выкинул весь мусор. Андрес выключил воду и осмотрел свою руку. Вроде, ничего серьезного не было, но она все так же предательски дрожала. — Что с тобой такое? — удивленно спросил Мартин, не понимая, как можно так злиться из-за разбитой тарелки и испорченного обеда. — Она не просто выскользнула из моих рук, — почти прошипел Берлин, хватаясь за собственное запястье, чтоб хоть как-то ослабить тремор. — Дай сюда, я посмотрю, — он протянул свою раскрытую ладонь, в которую Андрес вложил дрожащую кисть, но через мгновение отдернул ее, крепко прижимая к груди. — Я болен, Мартин, — он говорил об этом не так, как когда сообщал новость брату, теперь он почему-то буквально был переполнен злостью и страхом. Все спокойствие и оптимизм или хотя бы его отголоски пропали. Он больше не хотел притворяться, что все хорошо, и его самого нисколько не страшит собственная судьба. О, он боялся. Совсем не смерти, а того, что ждет до нее. Этого медленного умирания. Того момента, когда он упадет в эпилептическом припадке, потому что болезнь доберется до центральной нервной системы, когда он обгадит собственные штаны, и от него будут отодвигать находящиеся рядом предметы, чтобы он не поранился о них. Хотя куда сильнее можно пораниться, когда твое тело уже неподвластно тебе? Может, в такой момент лучше подавиться собственной кровью? — Я знаю, querido, — Мартину все-таки удалось взять его за руку, которую он тут же начал разминать. — То, что ты злишься, это нормально, — рассудительно проговорил он, кивая головой. Берлин хотел снова что-то вставить, но Берроте не дал, продолжив: — На кого ты злишься? Разве на меня? — он заглянул в глаза Андреса, тот коротко мотнул головой, слегка успокаиваясь. — Может на себя? — снова спросил Мартин, продолжая легко массажировать кисть Берлина, дрожь в которой постепенно спадала, тот еще раз помотал головой. — Ты злишься на то, что теряешь контроль, — Берроте слегка улыбнулся, — Но ты сам говорил, что терять контроль может быть весело, помнишь? — пальцы Андреса перестали беспорядочно дергаться. — Это другое, — тихо прошептал он, взглянув на свою кисть. — Разве? — Мартин прижал ее к губам. — Тебе придется снова довериться мне, — он едва приподнял брови, целуя тонкие пальцы Берлина. — Никому другому, mi amor, — прошептал он, — Только мне, — после секундной паузы Андрес кивнул, глубоко вдыхая. — Пойдем, — Мартин потащил его из кухни. Конечно, Андрес понимал, что не имел права вести себя так с человеком, принимавшим все его недостатки, а в большинстве случаев переворачивая их в собственных глазах в достоинства. Даже из-за дурацкой болезни он как будто стал любить Берлина еще больше. Нет, не жалеть, а именно любить. Ценить время с ним, ценить его для самого себя. Андрес невольно представлял, насколько тяжелым временем для Мартина были последние два года. Они оказались в спальне, от чего Андрес закатил глаза, предполагая каким скорее всего окажется расклад событий. — Снимай рубашку и ложись на живот, скомандовал Мартин, хватая с полки какой-то крем. — Да не бойся ты, — цокнул он, ловя озадаченный взгляд Берлина. Тот все же выполнил поручения Берроте, плюхаясь лицом в подушку. Он почувствовал, как Мартин уселся ему на ноги, придавливая своим весом, и слегка напрягся. Но, когда две прохладные руки опустились ему на плечи, старательно разминая уставшие мышцы, Андрес начал расслабляться. Мартин провел большими пальцами по шее, осторожно, но достаточно сильно нажимая на обе ее стороны. Затем он спустился куда-то между лопаток, аккуратно водя руками между выступающих остистых отростков позвонков. Когда он дошел до ребер, Андрес слегка сжался, прыснув куда-то в подушку от щекотки. Мартин перешел к пояснице, и довольно улыбнулся, когда услышал расслабленные вздохи Андреса. — Полегчало? — спросил Берроте, наклонившись к самому уху друга, и тот что-то промычал, не желая, чтобы он останавливался. Мартин усмехнулся, проводя руками по его волосам. Он слез с Берлина, укладываясь рядом, тот повернул голову набок, заглядывая в голубые глаза. — Полегчало, — признался он наконец, кладя руку на щеку Мартину.

***

Он умел бороться со слабостями Андреса, научившись этому огромное количество времени назад. Он не был потрясающим психологом, но судьба распорядилась так, что своего лучшего друга он чувствовал вдоль и поперек, просто откуда-то зная, что делать в любой из ситуаций, которая тому казалось неразрешимой. И сейчас, лежа на мягком пледе в одних трусах, для них двоих не существовало никакой болезни, так ясно напомнившей о себе около часа назад. Был лишь прохладный ветер, шелест виноградных листьев и, казалось, куча времени до сбора со всеми остальными, и они точно знали, как этим временем оба хотят распорядиться.