Плацкарт для двоих

Запасного плана у Юрки не было. Книжки он перестал брать еще после самой первой поездки: понял, что не может концентрироваться, когда вокруг снуют люди, грохочут колеса и слышатся отголоски чужих разговоров. У Юрки, конечно, был еще телефон, правда, такой старый, что без слез не взглянешь. Загружался долго и неохотно, разряжался быстро, нормально функционировать не хотел. Поэтому несчастный агрегат с парой десятков любимых песен Юра решил оставить на крайний случай, когда время начнет тянуться в два раза медленнее (по опыту это обычно где-то середина второго дня). Еще один вариант досуга — скетчбук. Юрка любил рисовать. Но не пятьдесят же часов подряд! Следующий час показался Юре вечностью. Он изучил и сосчитал все, что только можно было изучить и сосчитать. Время же как будто издевалось: цифры на электронных часах у туалета мучительно медленно сменяли друг друга, точно размышляли о чем-то, плавно, нехотя, неспеша, а то и вовсе замирали и стояли на одном месте. Когда сверху показалась сначала нога Отабека, а затем и он весь, Юрка, сам того не ожидая, очень обрадовался. Его сосед спустился, затем снял сверху свой ноутбук и обратился к Юре: — Можно, тут посижу? Наверху неудобно. — Сиди, сколько хочешь! — слишком бодро (по мнению самого Юры) произнес он. Потом вдруг вспомнил, что они вообще-то не успели перейти на «ты», но Отабек, кажется, не был против и в принципе выглядел менее враждебно, чем час назад. Отабек кивнул, видимо, в знак благодарности, отодвинул аккуратно простыню в сторону, присел на краешек юриной полки и поставил ноутбук на колени. Плисецкий смотрел на эти манипуляции и очень старался не засмеяться. — Ну ты чего как сиротинушка в угол забился, я не укушу, — Юра улыбнулся и сам мысленно удивился непонятно откуда взявшейся дерзости. Бровь Отабека поползла вверх — тот видимо тоже опешил и на короткое мгновение потерял контроль над эмоциями. Затем взял себя в руки, еще раз кивнул (Юру это начинало раздражать) и сел нормально, поближе к Юрке. — Хочешь, вместе посмотрим? — Отабек протянул Плисецкому наушник. — А чего там? — ради приличия спросил Юра, хотя в тот момент ему было уже все равно — он бы согласился даже на российский сериал про какую-нибудь несчастную доярку. — Терминатор. Юрка хихикнул и поймал недоуменный взгляд Отабека, отчего захихикал еще пуще. — Что смешного? — Про тебя, что ли, фильм? — наконец успокоившись, но все еще не переставая улыбаться, спросил Юра. — Почему это? — Отабек нахмурился, растерянно смотря то на экран, то на Юрку. — Ну сидишь тут такой со сложным лицом, даже не улыбнулся ни разу, весь в черном. Только куртки кожаной и мотоцикла не хватает. — Вообще-то есть мотоцикл, дома, — на этих словах лицо Отабека смягчилось, словно он не про мотоцикл, а про любимую женщину вспомнил. Даже что-то наподобие улыбки наметилось. — Че, прям настоящий? — Юрка представил себе Отабека на байке и подумал, да, ему бы это очень подошло. Не зря он его пару часов назад в рокеры записал, почти попал. — Угу, — Отабек достал телефон из кармана, поискал там что-то и показал Юрке фото, — на восемнадцатилетие родители подарили. Жалко, в Питер забрать не могу, только раз в год получается покататься, когда летом домой приезжаю. Юра не знал, чему восхититься сначала: фотографии байка или тому факту, что Отабек, оказывается, может произносить больше, чем одно предложение за раз. Вслух решил восхититься только первому: сказал «вау». — Видишь, значит, точно про тебя фильм, — добавил. Отабек ничего не ответил (видимо, лимит слов исчерпал). Протянул Юрке наушник и вернул фильм на самое начало, хотя Юра заметил, что Отабек сам уже около двадцати минут посмотрел. Плисецкий даже не успел сказать, что в детстве этот фильм миллион раз видел и вообще не стоило так беспокоиться. От такой мелочи почему-то стало очень приятно. Во время просмотра Юрка поглядывал иногда на Отабека. Тот смотрел фильм внимательно, даже как будто не моргая. От него приятно пахло: лосьоном для бритья, сладковатым гелем для душа и еще чем-то неуловимо-отабековским. В груди разлилось какое-то странное тепло. Юрка мысленно укорил себя за то, что слишком быстро гнев на милость сменил. Еще час назад никто иной как Плисецкий нарек своего азиатского попутчика ослом высокомерным, а теперь сидит, обнюхивает, как ненормальный. Совсем одичал. Правильно дед говорил: любовь Юрочке надо найти. И срочно. Когда фильм закончился, Плисецкий поймал себя на том, что немного расстроился, потому что пришлось отодвинуться от Отабека. Юрка забросил матрац наверх и парой не очень ловких движений превратил лежачее место в миниатюрный стол. Боковые полки — то еще испытание. — Обедать будешь? — спросил Юра у Отабека. — Потом, может быть. «Терминатор хренов, не улыбнуться, не посмеяться, не поесть». — Давай со мной, а? Мне дед целый пакет всякого наложил, пропадет, жалко же. — В доказательство своих слов Юрка вытащил из-под полки одну из клетчатых сумок, а оттуда не пакет — пакетище, доверху забитый едой: фруктами («Витамины кушать надо, бледный как поганка, смотреть страшно!»), любимыми сладостями Плисецкого («Ты тощий, ничего с тобой не будет!») и, конечно же, фирменными дедушкиными пирожками («С любовью делал, Юрочка!»). Даже холодные и залежавшиеся — для Юрки они были самой вкусной едой на свете. Отабек окинул взглядом внушительные юрины запасы и присвистнул. — Ничего себе. — Деда не может по-другому. Говорит, пусть лучше останется, чем не хватит. Ну а я че, я давно понял, что с ним спорить бесполезно, — ворчал Юра с грустной улыбкой на лице. Еще дня не прошло — он уже соскучился. — Хороший у тебя дедушка, все правильно говорит, — на этих словах и Отабек улыбнулся — едва уловимо, только уголками губ, но Юрка и от такого завис с полотенцем в руках. Все-таки не терминатор, подумал. — Ну так чего, — продолжил Юра, — поможешь запасы уничтожить? Отабек промычал «угу» и пошел к проводнице за стаканами и чаем, пока Юрка расстилал полотенце, доставал салфетки и раскладывал угощения по одноразовым тарелкам. Мысли были заняты всем и сразу. В основном, конечно, дедушкой — вид домашних пирожков навевал тоску, да такую, что хоть плачь. Вроде уже привык жить в другом городе (да не в абы каком, а в городе мечты еще с пятого класса), радовался, что учился без всякого блата и денег в хорошем месте, друзей нашел, но образ Николая в их старой маленькой квартире часто невольно возникал перед глазами и вызывал невыносимую грусть. Дедушка для своих шестидесяти пяти был еще вполне бодр и полон сил: каждый день выходил на прогулку, в чистоте содержал дом, книжки запоем читал. Да и кроме Юрки у него был Андрей — родной сын, который навещал раз в неделю-две (как работа позволяла). Юра понимал, что не мог оставаться рядом всю жизнь, что это нормально — когда дети (и внуки) вырастают и разлетаются кто куда, но не мог подавить чувство вины всякий раз, когда вспоминал про деда. Ведь если вдруг что случится, Юрки не будет рядом. И он даже не сразу об этом узнает. Как это было, когда Пёти не стало. — Юра, что-то случилось? — из тяжелых мыслей Плисецкого вытащил голос Отабека. Тот поставил кружки с чаем на столик и обеспокоенно смотрел на него. — Да просто думается всякое, — Юрка выдавил из себя улыбку. Изливать душу первому встречному не хотелось, несмотря на то, что в поездах такое часто случается. Ощущение, что вы больше никогда не увидитесь, развязывает язык. Юра сам пару раз становился слушателем жизненных драм и перипетий от своих попутчиков, да таких душераздирающих, что ни одному сценаристу не снилось. Вот где вдохновение для фильмов искать надо. — Забей. Отабек не стал развивать тему, кивнул и принялся обедать, за что Плисецкий был ему признателен. — Вкусно очень, — только и произнес Отабек, уплетая очередной пирожок. Юрка почувствовал такую гордость, как будто это он сам их испек. Подумал, что обязательно напишет дедушке, когда связь появится, мол, твои пирожки захватывают мир. Для Николая это всегда был лучший комплимент. Юра боялся, что после обеда Отабек опять залезет наверх и оставит его умирать в одиночестве от скуки, но тот помог убрать остатки еды, помыть стаканы из-под чая и снова расстелить матрац. Затем сел напротив Юрки и молча уставился в окно: через час Тюмень. Наконец бесконечные деревья, сливавшиеся в одну большую зеленую полосу, начали потихоньку разбавляться небольшими деревушками. Плисецкого эти виды удручали. — Как они вообще в такой глуши живут? Я бы тут ебнулся, — озвучил свои мысли Юра. — Старикам и так нормально, — ответил Отабек, не отрывая взгляда от полуразвалившихся избушек. — Да счас, мой дед бы тоже не смог. Ему даже в Омске скучно бывает, людей, жизни видеть хочется, хотя город типа миллионник, все дела. — А что, в Омске нет жизни? — Ага, проклятый город, покинуть нельзя, все как в мемах. — Каких мемах? — Отабек наконец посмотрел на Юрку. Очень озадаченный, нахмуренный — ни дать ни взять как будто докторскую вот-вот защищать пойдет. — Ну ты чего, про Омск же кучу всяких мемасов есть, а «нельзя покинуть» — это вообще уже баян. — У меня нигде аккаунтов нет, кроме телеграма, я не очень продвинутый в этом плане, — Отабек пожал плечами и улыбнулся обалдевшему выражению юркиного лица. — Как же ты живешь?… — Вопрос, конечно, был больше риторическим. У Юрки интернет появился в шестом классе — и дар и проклятье одновременно, потому что наследить в нем он успел знатно. Сейчас Плисецкий тоже был активен, кажется, во всех существующих соц-сетях, но стал немножко умнее и в большинстве регистрировался не под своим именем, личных данных не оставлял, лицом тоже старался не светить. Не паранойя, а осторожность — в неспокойное время живем все-таки. Времени на интернет убивал неприлично много, но оправдывал себя тем, что будущему журналисту нужно быть в курсе всего. Не над мемами в твиттере хихикал, а изучал особенности коммуникации в сфере микроблогинга. Хотя одно другому не мешает: на втором курсе Юрка успешно защитил курсовую — про использование мемов в новостных пабликах или что-то вроде того (Плисецкий уже сам плохо помнил). Он не представлял жизни без интернета и социальных сетей, чувствовал себя неуютно, когда больше суток не мог проверить ленту. Потому что всегда так — стоит пропасть ненадолго, как именно в этот короткий промежуток времени случится все, что только могло случиться. А ты потом чувствуй себя, как будто под конец вечеринки пришел, когда все уже по домам разъехались. Короче говоря, Отабек в глазах Юрки в одночасье превратился в еще большего инопланетянина, терминатора и так далее по списку. — Нормально живу, — спокойно ответил Отабек. — Времени свободного больше. — Тоже верно. Но мемы… Юрка подумал: «Нет, это не дело. Человека выручать надо. Целый пласт культуры — и мимо». Взял, полный решимости, скетчбук (едва начатый, в последнее время вдохновение предательски не приходило) и карандаш, подсел к Отабеку и сказал: — Будем тебя просвещать. Отабек воспринял идею с энтузиазмом: ему все-таки тоже не нравилось, когда он чего-то не знал или не понимал. — А вот щас сложно будет, — спустя полчаса краткого экскурса в историю мемов и десять изрисованных страниц предупредил Юрка. Нарисовал несколько палок колбасы, снизу приписал — «сыр». Вкрадчиво посмотрел на Отабека: тот нахмурился, словно ему дали решить сложное уравнение. — И что же в этом смешного? — Понимаешь, это уже что-то типа мемного постмодернизма. Раньше как было: нашел шаблон типа злого школьника или омской птицы, сделал какую-нибудь подпись, все хихикают. А тут — вдуматься нужно. Многослойный юмор. Этот мем употребляется в каких-нибудь абсурдных ситуациях. Когда, например, товар с надписью «эко-френдли» продается в пластиковой упаковке. Со стороны они, наверное, выглядели и звучали очень смешно. Юрка, на серьезных щах пытающийся донести глубинный смысл картинки с колбасой. Отабек, кивающий и внимающий каждому юркиному слову — точно тот профессор, вещающий о каких-нибудь высоких материях. «Ну хоть не зря высшее образование получаю», — мысленно усмехнулся Плисецкий. Свою импровизированную лекцию Юра закончил на меланхоличной ноте словами: — Прости, что засоряю тебе мозг всякой хуйней. — Это интересно, — возразил Отабек. Потом подумал немного и добавил: — Точнее, ты рассказываешь интересно, тебя хочется слушать, о чем бы ты ни говорил, это не каждому дано. Плисецкий как-то даже растерялся и не сразу нашелся, что ответить. — Скажешь тоже. Оставшиеся двадцать минут до Тюмени прошли в тишине, но она не была такой гнетущей, как их первая — когда хмурый Отабек едва удостаивал Юрку взглядом, печатал что-то в телефоне и всем видом показывал, что на общение не настроен. Плисецкий поглядывал на своего попутчика, который за последние пару часов стал каким-то по-странному родным, и думал, как здорово было бы, встреться они раньше и при других обстоятельствах. Потому что такие знакомства — вынужденные, ограниченные временем и пространством, — обычно не длятся долго и забываются практически сразу. В Тюмени полупустой вагон оживился, теперь почти все полки были заняты, кроме, может быть, нескольких верхних. Юрка вытянул Отабека на улицу, чтобы хотя бы на двадцать минут размять затекшие от сидения ноги. Было приятно почувствовать наконец настоящий ветерок, а не искусственный холод кондиционера, от которого неприятно ныла шея. Солнце уже не палило так сильно, как в Омске, пряталось за облака. Плисецкий сделал несколько нечетких фотографий вокзала, их поезда и Отабека, который внимательно изучал содержимое киоска с мороженым, чипсами и прочей вредной, но очень вкусной дрянью. Последнему фото Юрка очень радовался: у него была плохая память на лица, а так хоть что-то останется. Не хотелось забывать чуть ли не единственного приятного попутчика за три года поездок. Пока Юра рассматривал сделанные фотографии, подошел Отабек и протянул ему мороженое. Плисецкий не стал ничего спрашивать, принял смиренно и поблагодарил. Сели рядом на какой-то бетонный выступ, слушали механический женский голос, объявляющий поезда, и ели. Юрке показалось, что такого мороженого — со вкусом августовского вечера, тюменского вокзала, звуков слез и поцелуев незнакомцев на перроне — он никогда в жизни не пробовал и скорее всего больше не попробует. Во взгляде Отабека, который Плисецкий иногда ловил на себе, читалось что-то похожее. Доев мороженое, Юрка положил голову на отабеково плечо и закрыл глаза. Так и сидели, пока проводница не сказала, что поезд отбывает через пять минут, просьба пассажирам занять свои места, провожающим покинуть вагон и все в таком духе. Следующая большая остановка планировалась только в Екатеринбурге в одиннадцать вечера по омскому времени — Юрка уже будет спать как убитый. Когда вернулись на свои места, Отабек опять сел напротив Юрки: посматривал то на него, то в окно с нечитаемым выражением лица. — Отабек… — начал было Юра, но его тут же перебили. — Можно просто Бек. — Бек. Бек. Хорошо звучит, — Юрка смутился, как будто ему что-то очень сокровенное доверили. — Ты ведь не из Омска, да? — А по мне сильно видно? — Бек усмехнулся. — Ну ты просто у меня про Омск спрашивал, обычно все местные в курсе всяких шуток и вот этого всего. — Я из Семея. — Это где полигон? — спросил без задней мысли Плисецкий, но тут же мысленно стукнул себя по голове. Некрасиво как-то. Наверняка у Бека этот город с чем-то светлым и добрым связан, а он ему бах — и про ядерные испытания. — Ага. А по улицам верблюды с конями ходят, все по юртам живут и баурсаки едят, — абсолютно спокойно ответил Отабек, выдержал драматическую паузу, пока наблюдал за растерянным выражением юркиного лица, и засмеялся. Юрка расплылся в улыбке — то ли из-за осознания, что Бек, оказывается, еще и самоиронично шутить умеет, то ли из-за его смеха. Тихого, теплого и уютного. — Ну чего ты над неграмотными россиянами издеваешься, — пробурчал нарочито-обидчиво Юра. — Полигон правда в Семске был, точнее на границе. Его давно уж закрыли, там сейчас даже люди живут. Раньше город Семипалатинском назывался, но чтобы от неприятных ассоциаций откреститься, его в Семей переименовали. — Ну и чтобы язык не ломать. — Ага, и это тоже. — А что насчет верблюдов и юрт? — Верблюдов с конями я только в зоопарке видел, — Бек пожал плечами. — В юртах, наверное, где-то в деревнях живут, тут не могу сказать. — А что такое барсаки? — Юрка придвинулся к Отабеку поближе и почувствовал себя на мгновение маленьким ребенком. Дед ему часто рассказывал, каким шебутным и любопытным он был в детстве: ни на минутку не отставал, всегда что-нибудь выдумывал, все ему было интересно. Насколько помнил сам Плисецкий, Николай в свою очередь никогда от него не отмахивался, мол, надоел, иди поиграй, как это обычно любят взрослые делать: на вопросы либо сам отвечал, либо брал за руку, доставал энциклопедию и искал ответ вместе с Юркой. Юра всегда поражался дедушкиной эрудиции, но еще больше — его отзывчивости. — Баурсак — это... Даже не знаю, как описать. Наверное, что-то вроде пончика, пирожка и печенья в одном флаконе. Традиционное лакомство. — Вкусное? — Моя бабушка очень вкусно делает, — мечтательное выражение лица Бека при этих словах напомнило Юре самого себя. Он тоже всегда про деда (и его фирменные пирожки) с такой же любовью говорит. В ходе дальнейшего разговора Юра выяснил, что Отабек отучился в Питере в политехе на менеджменте (отец настоял и даже за учебу заплатил), но работать по специальности не стал, увлекся музыкой и стал подрабатывать диджеем в ночном клубе. На постоянку устроился в тату-салон администратором. Юрка подумал: собрал комбо охуенности. Как будто главный герой аниме — везде и всюду самый крутой. Вслух, конечно, не решился сказать, но, наверное, по его лицу это и так было понятно. Отабек говорил спокойно, без особого энтузиазма, как будто так и надо и ничего в этом особенного нет. Поэтому когда Юрка начал про себя рассказывать, стало как-то неловко. Журфак, общага с тараканами, подработка в макдаке, брошенное фигурное катание в десять лет, потому что не хватало денег, — ни намека на крутость. Не то чтобы Плисецкий сильно переживал из-за этого. Жизнь такая штука, все разные, это нормально. Но сейчас занервничал немного: вдруг Отабек подумает, что Юрка слишком скучный? — Ты молодец, — послышался отабеков голос немного погодя. — Не каждый так сможет. И самому в другой город вырваться, и учиться, и работать. Ты очень сильный. У меня бы не получилось. — Зато ты щас вон какой, — Юрка даже не смог подобрать нужное прилагательное и нарисовал в воздухе что-то, что должно было значить «ого» и «нифига себе». — Потому что мне деньгами помогали и я мог об этом не думать и искать себя сколько влезет, а ты — нет. Это привилегия. Юра не нашелся, что возразить. Он редко об этом думал, просто делал и все. А его, оказывается, вон как со стороны видят. — Я тебя когда утром увидел, первым делом на твои глаза внимание обратил. Это глаза воина. Хотя еще не понимал, почему. Теперь понял. — Отабек говорил медленно, делал долгие паузы между предложениями, как будто пытался подобрать правильные слова. Потом замолчал. Юрка не стал допытываться дальше — и без этого эмоций вдруг стало слишком много, и ему еще предстояло все это переварить. Вместо этого залез в сумку, достал два яблока и протянул одно Беку. Остаток вечера смотрели первый и единственный имеющийся в ноутбуке Отабека сезон «Клиники». На середине седьмой серии Юрка заснул на плече Бека, который накрыл его простыней и героически сидел в одной позе, пока не затекло все, что только могло затечь. Когда за окном совсем потемнело, Бек потряс Юру за плечо, пожелал спокойной ночи и всего второй раз за весь день залез на верхнюю полку. Юрке от этой мысли стало очень хорошо.