Плацкарт для двоих

Юрка проснулся от того, что солнце ярко светило в глаза. Электронные часы у туалета показывали почти пять утра по московскому времени. В Омске уже было восемь — в такое время дедушка обычно будил Юру и звал пить чай. Сам Николай вставал рано, шутил, что это уже старческое. Стряпал лепешки, пирожки или ходил в пекарню за углом, чтобы порадовать внука чем-нибудь вкусненьким. После каникул Юрка всегда возвращался в Питер на пару килограмм тяжелее, но не сильно переживал по этому поводу. Сессии, общажная еда и стрессовая работа быстро делали свое дело, получше всяких спортзалов. Плисецкий полежал еще немного, пытаясь поймать отголоски былого сна, но безнадежно. Подумал, ладно, зато в очереди в туалет стоять не надо будет. Обычно часов в семь-восемь туда просто не попасть. Почистил зубы, умылся, сел обратно на свое место и принялся ждать, пока Отабек проснется. Без него как-то тоскливо было. Заставил себя съесть хотя бы мандаринку — завтракать пока совсем не хотелось. Да и вообще мало что хотелось, разве что поспать на нормальной кровати. От лежания на твердой полке болела спина и затекли конечности. А впереди — еще одна ночь такого же беспокойного сна. С другой стороны, несмотря на все неудобства и нечеловеческую усталость, Юрка не хотел, чтобы это путешествие заканчивалось, и радовался, что еще даже половины пути не прошло. Это значило почти тридцать часов в компании Отабека: спокойного, понимающего, доброго. Еще, конечно, жутко красивого, но эту мысль Юра старался долго не думать, и так в голове был бардак, особенно после вчерашних «глаз воина». Отабек спустился через полчаса. — Давно проснулся? — Бек присел рядом на краешек полки и зевнул. Юрка умилился его растрепанной прическе и отпечатку подушки на щеке. Странно и приятно было видеть его таким домашним и неидеальным. — Неа. — Почему тогда разбитый такой? — Ненавижу спать в поездах, — буркнул Плисецкий, потирая глаза. Неудивительно, что даже Отабек заметил — его мешки под глазами, наверное, и в космосе было видно. Красавчик, подумал. Прям даже не представляю, как Бек устоит. Тут же отругал себя: очаровывать его вздумал, что ли? Очень смешно. Про личную жизнь Отабека и его предпочтения Юрка пока ровным счетом ничего не знал и не очень представлял, как к этому вопросу аккуратно подступиться. Ненавязчиво, чтоб если что можно было дать заднюю, и вполне прозрачно, чтоб если что… Плисецкий пока сам не понимал, что скрывалось под этим загадочным «если что». Пока напряженно размышлял об этом, поглядывал на Бека. Тот тоже выглядел не очень выспавшимся. Разминал шею после сна на твердой полке: делал круговые движения, смотрел то вверх, то вниз, мял руками и издавал что-то среднее между вздохами и стонами — словом, Юрке от такой картины хотелось остановить поезд и выйти в окно. Второй день, который по памяти Плисецкого всегда длился, как несколько бесконечностей, пролетал со скоростью света. Юрка не успевал за временем следить. Казалось, вот только утро было, в Кирове останавливались, выходили на перрон, надышались табачным дымом и острым запахом шаурмы с чебуреками, как на тебе — обед. Шарья. Безликая пятнадцатиминутная станция. Очередной поток людей — выходят, толкаются брюхастыми чемоданами, заходят, садятся, громко раскладывают вещи, расстилают белье и раздражающе часто снуют по вагону. Отабек весь день сидел рядом с Юркой, копался в ноутбуке (вроде как что-то по работе делал). Плисецкий, перекинув ноги через колени Бека, пригрозился, что будет его рисовать. Даже взял скетчбук с карандашом — да только ничего не получалось. Нарисованный Бек совсем не походил на настоящего, по крайней мере так Юрке казалось. Было что-то в нем такое неуловимо-волшебное, что нельзя было запечатлеть не то что на рисунке, но даже на фотографии. Поэтому Юрка шуршал карандашом, яростно стирал, рисовал снова, вырывал листы и громко вздыхал. Хотел сделать идеально. Зато радовался, что мог на вполне законных основаниях беззастенчиво на Отабека пялиться весь день. Он, конечно, и без повода с этим неплохо справлялся, но так хотя бы совесть не мучила. В конце концов спустя пять неудачных попыток Юрка был хоть и не полностью, но все же доволен своим результатом. Карандашный Бек сидел немного сгорбившись над ноутбуком, серьезный, нахмуренный, но не враждебно, как днем ранее, а сосредоточенно. Плисецкий любовно вырисовывал каждую прядку волос, родинку и складку на футболке. Посмотрел на результат: слишком уж палевно получилось, практически признание в любви. Если бы его так кто-нибудь нарисовал, ему бы неловко стало. — Покажешь, что получилось? — Отабек не настаивал, спрашивал мягко, даже улыбнулся слегка. Юра бы все, что угодно в обмен на эту улыбку показал, если честно. Протянул скетчбук и подумал, нет, не могу, страшно. Убрал ноги с коленей Бека, выпалил, мол, в туалет хочу, умираю, и унесся стремительно. В туалет не хотел, но мысленно действительно умирал. Когда закончил умирать, вернулся и увидел, что его скетчбук лежал рядом, а Бек снова уткнулся в ноутбук. Хорошо, посмотрел и ладно, может, не станет ничего говорить. — Красиво очень. Можно заберу? Юра, обалдевший, забыл все слова в русском языке. Посмотрел на Отабека, чтобы понять, не шутит ли он, но тот, как всегда, был серьезнее некуда. Плисецкий молча вырвал страницу с рисунком и протянул Беку. Ближе к вечеру Юрка достал телефон, наушники и поделился одним с Отабеком. — Хорошая заставка, — прокомментировал Бек, пока Плисецкий выбирал, какую песню включить первой. Пальцы Юры замерли над экраном. — Это Пётя… — тихо произнес Юрка и замолчал на несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. — Твой кот? — Наш с дедой. Он мне его подарил, когда мне то ли пять, то ли шесть лет было. Пётя умер два года назад, я тогда как раз в Питере был, сессию первую закрывал, даже помочь ничем не мог. Плисецкий затих. Он еще никому об этом не рассказывал, но, может быть, потому, что никто и не спрашивал. — Прости, что спросил. — Ничего, я ж сам его на заставку поставил. Хороший кот был, скучаю по нему очень, а так хоть какое-то воспоминание. На фото пушистый светлый кот с черной мордочкой и лапками сидел на коленях у Юрки и увлеченно смотрел куда-то в сторону. Кажется, тогда по комнате муха летала — Пётя за ней неделю охотился, а потом Николай в конце концов прибил ее тапком. Пётя потом еще несколько дней по ней горевал и жалобно мяучил. Бек не стал ничего расспрашивать, присел к Юрке поближе и раскрыл руки в приглашающем жесте. Плисецкого долго упрашивать не надо было, он тут же обвил Отабека за талию и улыбнулся, почувствовав его теплые руки на своей спине. Мысленно поблагодарил Пётю за то, что появился повод обнять Бека, пусть даже такой грустный. Люди, бесконечно сновавшие туда-сюда, бросали странные взгляды в их сторону. Юрка смущался, чувствовал, как все сильнее краснеет с каждой секундой, поэтому уткнулся носом куда-то в отабеково плечо. Тот же внешне вообще никак не реагировал на происходящее и сидел с непроницаемым выражением лица. Бека, наверное, даже во время вторжения инопланетян бровью не поведет. Удивительный все-таки человек. Юре казалось, что это минутное объятие длилось несколько тысячелетий. — Бек, — почему-то шепотом спросил Юрка, когда отстранился от Отабека, — а почему ты из Казахстана уехал? Там плохо? — Нет, — немного подумав, начал Бек, — я люблю Семей, хоть там и делать особо нечего. Просто подальше от родственников хотел. — А чего так? Чем дальше, тем роднее? — Юрка процитировал высказывание, которое частенько слышал, но никогда не мог понять до конца. У него никого кроме Николая не было, и разлука с ним всегда ощущалась очень остро. Плисецкий много раз уговаривал деда подумать о переезде в Питер, но тот наотрез отказывался: привык к своей старенькой квартире, магазину через дорогу, участковому врачу и даже раздолбанным маршруткам, в которых раз в месяц ездил на рынок за мясом. Юра в глубине души понимал его, но все равно из-за этого переживал. Поэтому слова Отабека очень удивляли. — Да, что-то вроде. Я их очень люблю, но они у меня… Как сказать… Очень традиционные, патриархальные. Такая типичная казахская семья: отец — добытчик, всегда прав, женщина — хранительница очага, во всем соглашается с мужем, сидит дома, ведет хозяйство. Все дети обязательно должны закончить университет, найти работу, жениться, обзавестись потомством и так по кругу. Иначе нельзя. — А ты значит весь такой бунтарь на байке и законы их шатал? — Юрка хихикнул. — Получается, что так, — Отабек невесело усмехнулся. — Я пошел на компромисс с отцом: закончил ненужную мне вышку, которую хотел он, но уехал в другой город, в который хотел я. Семье сказал, что в Питере возможностей больше. Почти не соврал. У отца знакомые нашлись, помогли мне с гражданством. — И что, ты совсем не хочешь обратно вернуться? — Нет. Мне их общества на лето хватает. Иногда даже слишком хватает. — Это как? — Ну вот тебя дедушка не достает расспросами про невест? — Неа. Иногда говорит, мол, Юрочка, я не вечный, кто ж о тебе позаботится, но не давит. Он в мои дела амурные никогда особо не лез. Потому что и не во что было лезть. Но об этом Юрка говорить не стал. — Это хорошо. А у моих постоянно разговоры только об одном, даже невесту мне пытались сосватать, назначили встречу вот на завтра как раз. Я поэтому сделал вид, что у меня дела срочные появились, практически пешком до Омска добежал и купил чуть ли не последний билет до Питера. «И хорошо, что купил. И не надо никаких невест», — подумал Юрка. Вслух сказал шутливо: — А чего убежал? Может, судьба твоя была? Отабек посерьезнел. Посмотрел на Плисецкого как-то странно, даже немножко грустно. Покачал головой. — Если бы жениха привели, я бы, наверное, еще подумал. — Оу… — только и смог выдавить из себя Юра. Хотелось, конечно «АААААА» и «УРА», но это бы не очень вежливо получилось. Тем более Бек заметно напрягся, как будто боялся, что Юрка сейчас что-нибудь гомофобное ляпнет, выгонит его обратно на верхнюю полку и даже смотреть в его сторону перестанет. Поэтому Плисецкий решил отложить пока все свои мысли по этому поводу на потом и заняться экстренным успокоением Бека. Сжал его руку и сказал с ухмылкой, чтобы не звучать совсем уж серьезно: — Втирал мне вчера, что я воин, а сам-то тоже не промах. Юрка с удовольствием заметил, как облегченно выдохнул Отабек. На его лице появилась теплая (вот из-за кого глобальное потепление наступает — все айсберги растопил) улыбка. — Ты поэтому такой злющий вчера утром был? — решился спросить Плисецкий. Так, на всякий случай. — Не злющий, просто уставший, наверное... Это иногда очень давит. — Понимаю. О чем говорить дальше — оба не знали, поэтому Плисецкий вернулся наконец к своему телефону, протянул наушник Беку и не стал долго выбирать песню, тем более выбора особо не было, поэтому включил то, что первым на глаза попалось. Ею оказалась Champagne Supernova от Оазис — медленно-тягучая, даже ласковая, похожая на сотни других рок-н-ролльных баллад, но постепенно становящаяся все громче, энергичнее, мощнее. Когда слушаешь её — испытываешь миллион эмоций. Юрка подумал: по атмосфере очень Беку подходит. Он такие же чувства вызывает. Так и ехали, пока за окном совсем не потемнело. У Юрки уже глаза слипались, спать хотелось жутко, но засыпать и понимать, что завтра утром они с Отабеком расстанутся, не хотелось еще больше. Поэтому Плисецкий стоически терпел и делал вид, что все хорошо, он «вообще бодрячком, сна ни в одном глазу». Бек выглядел не лучше и клевал носом, но почему-то спать тоже не торопился. Так ехали до самой Вологды — предпоследней большой стоянки. Когда поезд остановился, Бек куда-то засобирался. У Юрки хватило сил только вопросительно взглянуть на своего попутчика. — Жвачку купить хочу, — на ходу бросил Отабек и покинул вагон. Даже до сонного Плисецкого дошло, что жвачку вообще-то можно купить у проводницы. Бек забыл, наверное. За окном нельзя было почти ничего разглядеть, несколько несчастных ржавых фонарей не особо спасали. Юрка прикрыл глаза и задремал. Слышался шепот, шуршание сумок, шелест постельного белья и шарканье шагов. Из полудремы Плисецкого вырвал голос проводницы: поезд отправляется, провожающие — пошли вон. Юра вздрогнул, огляделся и понял, что Отабека нигде нет. Нет его ни рядом, ни на верхней полке, ни на улице возле тусклых фонарей. Внутренний голос отчаянно запел «где ж ты моя темноглазая где». Темноглазая, точнее темноглазый и очень запыхавшийся забежал в вагон в последнюю минуту, когда поезд уже потихоньку начинал трогаться. — Бек, ты сдурел, что ли? Я тут чуть с ума не сошел! — громким, но все же шепотом (чтоб не разбудить и не разгневать уже спящую половину вагона) возмутился Юрка. — Прости, — произнес Бек, но выглядел при этом не очень виноватым. — Я все думал, как тебе за рисунок отплатить. Вот. — Достал из-под толстовки мягкую игрушку — черно-белого пушистого кота — и протянул Юрке. — Это, конечно, не Пётя… «НеплакатьНеплакатьНеплакатьНеплакатьНеплакать» Плисецкий взял игрушку, которую в темноте было почти не видно, но она все равно казалась самой красивой и замечательной, прижал к себе одной рукой, а второй — обнял Бека. Подумал, хорошо, что темно, потому что глаза предательски заслезились. Когда отстранились друг от друга, Юрка сделал вид, как будто у него нос зачесался и быстро провел рукавом по лицу. Маскировка уровня бог. — Где ж ты такого красавца нашел? — спросил Плисецкий у довольного Бека. — Вообще изначально хотел на перроне взять, помнил, что тут иногда продают всякое. В этот раз не было, поэтому побежал на вокзал, там всякие магазины сувенирные. У продавщицы, правда, сдачи не нашлось, поэтому она бегала деньги менять. — Балда, — пробурчал Юрка, прижимая к себе плюшевого питомца. Улыбка с лица сходить не хотела даже тогда, когда Бек поднялся к себе на верхнюю полку, а Плисецкий лег спать, все еще не выпуская из рук отабеков подарок.