Трудности с коллективом

Заводя поздно вечером будильник на шесть часов утра, Устин в который раз за последние дни от души пожелал всего самого худшего человеку, который решил, что для детей лучше всего начинать учебный день чуть ли не до восхода солнца. Всю жизнь он любил спать допоздна, отчего постоянно опаздывал по будним дням в школу, а по выходным — к завтраку. Будь родители Устина жаворонками, его бы до смерти извели бы придирками. Но, к счастью, господин и госпожа Ланзо передали свою любовь к подушке всем детям. Из всего своего обучения в школе Устин помнил твёрдо только то, как невыносимо слипались глаза по утрам и какой тёплой казалась постель, не отпускавшая из нежных объятий. Едва научившись мечтать, он живо представлял то прекрасное время, когда вырастет и сможет вставать тогда, когда захочет. Будущее виделось Устину замкнутым кругом из сна в мягкой постели и перерывов на еду. Такой стала его жизнь после знакомства с Манфредом, но юноша даже не думал о том, что едва закончив школу, снова будет вынужден вставать по будильнику. Юстине исполнилось семь лет, и необходимость идти в школу повисла над её маленькой головкой дамокловым мечом. Разумеется, оставаться в стороне от такого важного события Устин не мог. За два года он завоевал у девочки почти такой же авторитет, как и отец. Только если Манфред занимался большей частью вопросами воспитания, то на Устине лежала ответственность развлекать девочку и помогать ей в нехитром детском хозяйстве. С этим Устин вполне справлялся, хотя никогда не планировал становиться отцом. Возиться с Юстиной так ему нравилось, что он сам себе удивлялся. Правда, девочка и сама могла развлекаться, но в компании ей нравилось больше. Особенно с Устином, которого она воспринимала как товарища по играм. Слова Манфреда о том, что Устину уже девятнадцать лет и он учится в институте, не производили на неё ни малейшего впечатления. Но юноша был не против оттянуть детство хоть таким образом. На свой возраст он по-прежнему не выглядел, отчего окружающие принимали их с Манфредом за сына и отца. Юстина оставалась маленькой и худенькой, хотя немного вытянулась. Из детского садика её пришлось забрать. Едва ли не в первый день девочка принесла какую-то ужасную заразу и слегла на целую неделю с тяжёлой простудой. Как и говорил Манфред, Юстина оказалась очень слабенькой. Устину, который проводил дни у её кроватки, боязливо поглаживая пышущий жаром лобик, не верилось, как такое нежное создание будет ходить в школу. Однако Манфред довольно скоро отказался от мысли учить её дома, пусть и возможности были. Устин чувствовал — ему придётся делить с Манфредом обязанность помогать Юстине делать уроки, и с ужасом вспомнил, что уже ничего не помнит из школьной программы. Штырями арматуры в памяти торчали страшные интегралы и параллелограммы — за все годы обучения в школе Устин так и не смог понять алгебру и геометрию. Учитель из него был бы плохой. Манфред в точных науках тоже не блистал. Посоветовавшись с Устином, который категорически не хотел, чтобы Юстина училась, как полагается, он нашёл простую, без претензий, школу на соседней улице, и записал туда дочку. Завтра им предстояло идти туда всем вместе. То, что Юстина одна не будет ходить туда, даже не обсуждалось. По пути в школу надо было два раза переходить дорогу и идти по тротуару мимо дороги во дворе, где ездили машины — Манфред не мог подвергнуть дочку такой опасности. Устин хотел заметить, что у него уже начались пары в институте, пусть и виртуально — он мог не успеть на занятия, если бы водил Юстину по утрам в школу. Манфреда это не особенно заботило. Он был по уши в делах. Недавно он заключил контракт с очень серьёзным издательством, не допускавшим никаких фетишей, и с жадностью ухватился за возможность проявить свой талант в полной мере и заработать. Он был хорошим писателем, но, как последнее время казалось Устину, стал слишком много времени отдавать работе. Манфреду было далеко до Фрейда, которому жена наносила пасту на зубную щётку — пока он успешно совмещал литературу и жизнь. Да и Юстина не могла пожаловаться, что папа не уделяет ей внимания. Только Устин ощущал себя обделенным. Он ещё раз проверил, что будильник сработает уже через шесть часов — ну всё, выспаться не удастся — и, сняв очки, прислушался к тихим звукам погружавшейся в сон квартиры. Манфред, наверное, всё ещё писал — в телефоне, чтобы не раздражать остальных стуком клавиатуры. «Глаза только портит», — с нежностью пробурчал про себя Устин, окидывая спальню мутным взглядом. Без очков, да ещё и в темноте, он почти ничего не видел. Наверняка придётся засыпать в одиночестве — Манфред, сова по натуре, засиживался над своими произведениями до поздней ночи и ложился уже тогда, когда все крепко спали. Часто он отключался с телефоном или ноутбуком в обнимку, но никогда не забывал сохранить документ. Голова у него была поразительно ясная. Как и все очень толстые и немолодые люди, он спал мало и чутко, отчего просыпался раньше всех. Устину казалось, что завтра Манфред тоже поднимется первым. Ведь он больше всех волновался за Юстину. Из-за стены, за которой спала Юстина, не доносилось ни звука. Обычно девочка рано ложилась и рано просыпалась, но сегодня она была так взволнована новостью о школе, что Устин с Манфредом насилу её уложили. Девочке не слишком хотелось идти куда-то в такую рань, и она пока не очень хорошо представляла, что это такое — школа. Школа была для неё выглаженным платьем, которое висело на спинке стула, ранцем, куда Манфред положил тетрадку и ручку, предварительно объяснив, как этим пользоваться, несмотря на то, что писать Юстина ещё не умела. Школа была в огромном, почти с неё ростом, кульке с конфетами, который надо было завтра взять с собой. Как девочка поняла из объяснений взрослых, почему-то грустных и взволнованных, в школу предстояло ходить каждый день. Это было похоже на садик, что Юстине не нравилось, но она надеялась познакомиться там с кем-нибудь. Дома, в окружении одних и тех же людей, она скучала. В садике у неё была подружка, весёлая кудрявая Неле, но им быстро пришлось расстаться. А всё эта простуда и то, что девочкам в саду разрешалось носить только юбки. Против юбочек Юстина ничего не имела, но как она в них мерзла... Девочка поежилась от неприятного воспоминания и с головой закуталась в лёгкое тёплое одеяло. Тишина закрыла маленькое тельце заботливыми руками — непонятные звуки сонного двора окончательно растворились во тьме. Манфред очень любил тишину, и Юстине, выросшей в бережной тихой обстановке, школа представлялась местом невероятно шумным, но не неприятным. Как и садик. Для Юстины ночь всегда пролетала как минута — снов она не запоминала и даже как будто не видела, отчего время, проведённое в кровати, казалось ей бесполезным. Спать она не любила и не понимала, зачем ложиться в кровать тогда, когда можно ещё много чего сделать. Но этим утром девочка испытала непонятное разочарование при виде Устина и Манфреда, которые пришли её будить. Раньше её никогда не будили, Юстина просыпалась сама. Почему-то этим утром она не сразу смогла проснуться и впервые поняла, что ночь гораздо больше, чем она думала. Понимание того, зачем это непривычное вставание, пришло к ней при взгляде на голубое платье с белым воротником, устало свесившим длинные рукава со спинки стула. В школе не требовали носить строгую форму. В школе. Юстина встряхнула головой и легко выскочила из кровати. Хвостик лёгкой косички хлопнул её по плечам. Утро начиналось так же, как все остальные. Папа расчесал её тонкие шелковистые волосы и заплел аккуратную косу, чтобы ни одна прядка не выбивалась и не мешала. Затем Юстина оделась, заправила кровать и пошла в ванную, замечая, что Манфред незаметно старался заставить её делать всё побыстрее. Для чего такая спешка, непонятно. Нет, когда Юстина ходила в садик, собирались по утрам тоже быстро — Манфред вообще никогда не затягивал со сборами, это только засоня Устин любил подолгу спать и потом медленно копаться, отчего все его ждали. По этой причине он никогда не водил Юстину в садик по утрам. Но сегодня утром он суетился вместе со всеми. От того, что Устин не умел действовать расторопно, его старание успеть за всеми особенно бросалось в глаза. За собственноручно приготовленным завтраком он неуместно много говорил о каких-то пустяках и без причины двигал кружку, не замечая, что стремление сохранять спокойный вид лишь выдаёт его волнение. Манфред тоже переживал, но Юстина, процеживая кашу сквозь зубы, глядела на отца, с трудом догадываясь о его чувствах. Афишировать их мужчина не привык, в отличие от Устина, которому даже говорить было не нужно, чтобы дать понять окружающим, как он переживает. Несмотря на то, что взрослые честно пытались изображать самое обычное поведение, для Юстины, не видевшей причин нервничать, обстановка была напряжённой. Ей захотелось вернуться в свою спокойную уютную комнатку, к игрушкам и цветным карандашам. Раз это обычное утро, она имела полное право это сделать. Девочка уже поблагодарила взрослых за завтрак и собралась уходить, как вдруг Манфред взял её за руку. Не мягко и осторожно, как обычно, всего лишь сжал тоненькую ручку чуть сильнее. Но у Юстины перехватило дыхание — она знала, что когда Манфред применял в пожатии часть своей немалой силы, его гнева стоило опасаться. — Не уходи, мы сейчас все вместе пойдём, — строго произнёс он, заставляя дочь сесть обратно. В поведении взрослых появилось что-то неправильное. Юстина ненавидела, когда Манфред вот так сжимал ей руку. Устин, когда злился, становился похожим на болонку, которая пытается передразнивать сторожевого пса визгливым лаем, но только смешит окружающих. Разозленный Манфред был гораздо страшнее, поэтому старался реагировать на выходки окружающих философски. От природы он получил очень спокойный, флегматичный темперамент, какой можно встретить только у автоинструкторов, которые не теряют самообладания, когда ученик путается на дороге, а просто нажимают педаль тормоза. Так же, как и автоинструкторы, он не умел ругаться и поднимать руки. Манфред молчал. И Юстина по себе знала, насколько неприятно терпеть столь настойчивое игнорирование. Она сложила ручки на коленях и терпеливо принялась ждать, когда Устин доест. В иной раз она бы задергала его требованиями встать и идти, а то бы и принялась стаскивать с дивана. Но сегодня день был неправильный. И вели себя все странно. Устин тоже это чувствовал и давился едой, боясь рассердить медлительностью поглядывающего на часы Манфреда. — Мы не опоздаем? — боязливо спросил юноша, пока все толкались в прихожей. День стоял тёплый, и мужчины решили не надевать ещё что-то поверх деловых костюмов. Но вот с туфлями каждый раз приходилось мучаться. Со своими шнурками Манфред ещё справлялся, а Устин каждый раз сражался с собственным весом. Юстине стало жаль его в тот первый раз, когда юноша обувался перед ней, поэтому она взяла за привычку помогать ему в этом трудном деле. «Затянуть шнурки потуже и завязать в бантик, чего трудного. Да и Устину приятно». — подумала она, склоняясь перед юношей, который пытался запихнуть ноги в ботинки под нетерпеливым взглядом Манфреда. Мужчина наготове держал ранец и кулёк с конфетами. Кулёк выглядел не таким красивым, как те, которые продавали в магазинах в первому учебному дню — Манфред с Устином вместе клеили его из оберточной бумаги. Вышел он такой большой, хрупкий и неуклюжий, что нести его Юстине бы точно не поручили. Когда Манфред перехватывал его поудобнее, девочка слышала, как внутри что-то шуршит и перекатывается — конфеты, разумеется, ничего другого там и не должно быть. Единственным, что нравилось Юстине в сегодняшнем дне, был этот кулёк. Папа клятвенно обещал ей, что все конфеты в нём Юстина может съесть сама — судя по размерам кулька, конфет ей хватило бы на завтрак, обед и ужин. Как столько сладкого съесть, у неё в голове не укладывалось — ведь обычно больше одной конфетки в день папа не ей давал. Но и тут девочку ждало разочарование — у неё резался очередной коренной зуб, и из-за него не только есть, даже думать о еде было невозможно. Оставалось надеяться на то, что зуб успеет прорезаться до того, как конфеты испортятся. Юстина привычно коснулась языком распухшей десны и вздохнула. Устин гремел ключами, открывая дверь, но ключ упрямился и не попадал в замочную скважину. Юстина примерно помнила, где находится школа — с отцом она ходила туда записываться. Место ей понравилось — тихий двор, жилые дома и густые деревья со всех сторон. Правда, машины совершенно не дают проходу, припаркованы вдоль забора и постоянно снуют по узкой дороге между школой и детским садом напротив. Манфред обещал, что в одиночку ходить по такому опасному месту она не будет. Но и в садик, что был прямо под окном, он водил девочку за руку. Юстина действительно была ещё слишком маленькой, чтобы находиться на улице одной. Устину, который держал девочку за другую руку и настороженно оглядывал малознакомые улицы, мнилось, что совсем скоро желание Манфреда обезопасить дочку от мира перерастет в чреватую проблемами гиперопеку. Но думать об этом у него не было времени — через два часа начинались первые в этом году занятия в университете, куда Устин заочно поступил на журналиста, и юноша боялся опоздать на виртуальные пары. Побыть с Юстиной весь праздник он точно не мог. Манфред, державший опечаленную чем-то дочку за другую руку, нёс кулёк с конфетами и мысленно прикидывал, успеет ли к четырём часам на автограф-сессию в центре города. Учитывая, что туда предстояло приехать сильно заранее, чтобы не натолкнуться на очередь фанатов и уладить с организатором все возможные конфузы, забрать дочку после школы Манфред не мог. Ситуация выходила крайне удручающей, в противоположность нарядному виду маленькой семьи. — У меня второй парой физкультура, — внезапно вспомнил Устин, одной фразой разрушая напряжённое молчание. — Я могу прогулять её, и, если всё торжество уложится часа в полтора, то заберу тебя, — наклонился он к девочке. — Я смотрел, это должно быть недолго, — протянул Манфред и сощурился, чтобы разглядеть показавшуюся между деревьями школу. По пути им всё чаще попадались румяные от волнения школьники с не менее взволнованными родителями, которые помогали детям нести огромные бумажные кульки — неотъемлемую часть праздника. Людской поток вливался в пестрый от теней и пятен света школьный двор. Пройдя через узкую боковую калитку вслед за чьим-то папой, все трое оказались на территории школы, заполненной месивом из детей, родителей, кульков и учителей, держащих высоко над толпой таблички с рисунками. — Так, у нас класс "А", и надо искать карточку с котёнком, —вспомнил Манфред, расчищая Устину и дочери дорогу в другой конец двора. Там, у лестницы, стояла высокая молодая женщина в окружении группки детей. В руках у неё была табличка с изображением полосатой кошки. Ярко-белая блузка учительницы так и сверкала на солнце. Подойдя ближе, Устин узнал в этой девушке ту массивную брюнетку, за которой два года назад наблюдал в буфете кинотеатра. Устин удивился своей памяти на лица и вздохнул, догадываясь, что девушка видит его впервые. «Наверное, в кино она ходила с подругами по педагогическому вузу, потому что выглядит ненамного старше меня, — подумал он, подталкивая растерянную от детского писка и гомона Юстину поближе к детям. — Вполне возможно, что она закончила институт и сразу поступила на работу в эту школу в один год с этими ребятами». Манфред, смотревший на незнакомых людей гораздо глубже, заметил, что молодая учительница держала голову так высоко и так широко улыбалась каждому прохожему, как умеют только неуверенные в себе люди, когда пытаются казаться общительными и дружелюбными. Волновалась она не меньше детей, но выглядела доброй благодаря полноте и румяным щекам, и строгой из-за густых бровей, изогнутых в нахмуренном выражении. Не было сомнений, что детей она без труда научит всему, чему нужно, и сможет поддержать в классе дисциплину. Пока Устин интересовался у девушки, скоро ли начнётся официальная часть, Манфред быстро, но пристально оглядел будущих одноклассников Юстины и в недовольстве цокнул языком. Среди принаряженных малышей было много пухлых, и на их фоне худенькая Юстина казалась белой вороной. — Как думаешь, она с ними поладит? — сквозь зубы прошептал Манфред, склоняясь к Устину, которого тоже пугал шум вокруг. — В отличие от нас с тобой, она та ещё говорушка, — отозвался Устин и ласково взглянул на тёмную головку девочки. Юстина стояла совсем тихо, приподняв плечи и сцепив в замок руки. Видно было, что она ещё только пытается освоиться с обстановкой, хотя дети позади них, пришедшие раньше, уже весело болтали друг с другом. — Мы ей мешаем, и она стесняется нас, — вдруг предположил Устин, вспомнив, как просил мать не сопровождать его в институт на первый учебный день. — Может, нам надо уйти? — И бросить её одну среди совершенно незнакомых людей? — нахмурился Манфред, понемногу теряя терпение. Стояло холодное, солнечное утро, но беспокойство из-за предстоящей автограф-сессии не оставляло мужчину. Устин всё чаще возвращался мыслями к институту и всё больше мрачнел, понимая, что опоздает. Только Юстина совсем не беспокоилась. Она с любопытством оглядывала всё вокруг, чувствуя противное стеснение от такого большого количества людей — Юстина такой толпы никогда не видела. Для успокоения она поднимала взгляд на отца и Устина, которые тихо о чём-то разговаривали — было так шумно, что Юстина саму себя бы не услышала. Иногда она поднимала взгляд на учительницу, которая с первого взгляда показалась девочке очень милой, и робко улыбалась, надеясь, что её заметят. Молодая женщина одаривала детей и родителей одинаково приветливым взглядом, но не стремилась знакомиться с детьми первой. Дети, не меньше покоренные её красотой, посчитали учительницу недостижимым божеством и решили скоротать время в разговоре друг другом. Вокруг высокой девочки с длинной светлой косой собралась целая компания почитателей. Юстине хотелось бы присоединиться к ним, но, ловя обрывки разговора, она не знала, о чём можно с ними говорить. В садике было как-то проще. Присутствие отца и Устина смущало девочку — ей казалось, что они не отпустят её к остальным детям, отчего Юстина ждала, когда они уйдут, и сердилась на себя за такие недостойные мысли. В соседнем "классе" какой-то растяпа так же загляделся на новых людей и уронил свой кулёк. Конфеты, шелестя фантиками, высыпались на асфальт и хрустели под ногами, аккомпанируя рёву лохматого мальчишки, который сам лишил себя праздничного угощения. Юстина облегченно вздохнула, увидев свой кулёк в руках Манфреда — ей стало только немного боязно, что отец забудет его отдать. Но попросить кулёк заранее она не успела, потому что в этот момент на крыльце школы появился солидного вида мужчина с микрофоном, в одно мгновение приковавший к себе внимание всего двора. Мужчина, оказавшийся директором школы, произнёс короткую речь о том, как рад встречать новых учеников — интонация, с какой он говорил, выдавала, что эту речь мужчина выучил заранее, а не придумывал сходу. Сразу после речи начался концерт, огранизованный силами старшеклассников — Юстине они показались едва ли не более взрослыми и внушительными, чем Устин. Девочка не отводила глаз от импровизированной сцены и не услышала, как Устин тихо пожаловался Манфреду: — Я больше не могу стоять. У меня ноги подкашиваются. — Значит мы сейчас пойдём домой, — распорядился он, в то время как на сцене три девушки в фиолетовых платьях пели поздравительную песню. — А ты, Юстина, останешься здесь, — боясь, что его не услышат, произнёс Манфред в самое ухо девочке, отчего та испуганно вздрогнула, и вручил ей кулёк. Юстина тут же опомнилась и вскинула на отца жалобный взгляд. — А вы без меня идёте? — спросила она, не на шутку испугавшись. — Ты побудешь здесь, с ребятами, а потом мы тебя заберём, — уклончиво ответил Манфред, поймав на себе неодобрительный взгляд учительницы, которой он мешал смотреть концерт, и прошептал на прощание: — Никого не бойся, веди себя хорошо. Мы будем тебя очень ждать. Юстина хотела спросить, когда именно будет это расплывчатое "потом", но Манфред поудобнее пристроил кулёк в руках дочери и ушёл вместе с Устином, даже не приласкав её на прощание. Юноша виновато пожал плечами, оборачиваясь к девочке — он плохо видел и не знал, что она смотрела в землю и не видела его извиняющейся гримасы. С родными Юстина чувствовала себя неловко, но оставшись в одиночестве, ощутила себя совершенно беззащитной. Никто из детей не удостоивал её даже взглядом — малышам было хорошо и друг с другом. Учительница была слишком занята поддержанием порядка в своих рядах и не заметила печального выражения на личике худенькой девочки в очках. Юстине сделалось так грустно, что зуб, нывший всё утро, заболел совсем невыносимо, а кулёк стал оттягивать руки. Концерт, как назло, не кончался, и Юстина, боясь окончательно расклеиться, а то и разреветься, встала поближе к своей соседке. Маленькая на фоне сверстников, но очень бойкая девочка с бантом во всю голову удивлённо посмотрела на Юстину, словно видела её впервые и высокомерно задрав нос, вернулась к разговору с новыми товарищами. Юстина не решалась заговаривать, надеясь, что разговор сам как-нибудь состоится, но к ней никто так и не обратился до самого конца концерта. Да, в садике определённо было проще — как только она вошла в зал, белокурая девочка с мальчишески короткими кудряшками позвала её играть, а отказаться было как-то невежливо. Только когда они собрались поженить плюшевого зайчика и овечку, которую Юстина принесла с собой, выяснилось, что беззастенчивую девочку зовут Неле. Сейчас Юстина очень нуждалась в таком человеке, который не заставлял бы её делать в дружбе первый шаг. И тогда девочка решила встать поближе к учительнице. Рядом со взрослыми Юстина всегда чувствовала себя спокойнее. Может, эта молодая женщина помогла бы ей найти в новом коллективе друга. Учительница ободряюще улыбнулась девочке, доверчиво льнущей к её ноге, и окликнула детей, потому как концерт закончился. После него будущие школьники с учителями расходились по классам. Знакомиться. Под предводительством госпожи Линден (такую фамилию носила учительница), одноклассники Юстины нестройной кучкой двинулись в школу, не переставая щебетать на двадцать пять голосов и восторженно озираться. Внутри школа оказалась очень шумной, простой и симпатичной — как Юстина и предполагала. Их класс находился на первом этаже — надо было пройти через гардероб в большую рекреацию у ведущей наверх лестницы. В самой глубине просторного помещения — Юстине показалось, что оно величиной со всю их квартиру — оказалась дверь кабинета, которую госпожа Линден распахнула с видом человека, который пришёл в гости без спроса. Дети хлынули в класс, как вода из прорвавшейся трубы. Кабинет зашумел: гремели отодвигаемые стулья, шуршали кульки, продолжали болтать дети... Юстина опасливо озиралась, и пока она старалась придумать, как пробраться к учительнице поближе, первые парты заняли. Пришлось сесть рядом с той девочкой, у которой бант был больше головы. Как только Юстина опустилась за парту и пристроила на пол ранец, и кулёк на стол, класс затих, обратив полные внимания взгляды к стоящей у доски госпоже Линден. Та ждала, когда воцарится тишина. Юстина с интересом рассматривала рассаживающихся одноклассников, которые, в свою очередь, едва замечали худенькую девочку и всё больше настороженно поглядывали на госпожу Линден. Несмотря на то, как приветливо она встречала детей получасом ранее, большинство всё равно боязливо жались друг к другу, встречаясь с ясным взглядом глаз, также изучающим детей. Уголки губ госпожи Линден слегка изгибались в улыбке, когда очередной ребёнок поднимал к ней голову, и Юстина всё старалась уловить момент, когда женщина снова повернётся к ней, чтобы показать, как та понравилась девочке. Когда последний ребёнок сел на своё место, класс тут же тихо загудел, будто кто-то включил звук. Соседка Юстины, отвернувшись, через ряд общалась с ещё одной партой, и юная Кэйсер уже собиралась присоединиться, даже положила руку девочке на плечо, вспоминая, как точно также Устин и Манфред привлекали внимание друг друга, когда всех привлёк голос учителя: — Дети, я понимаю, что вам очень хочется поговорить и познакомиться друг с другом, и сейчас мы именно это и сделаем. Женщина сделала паузу, проверяя, что все дети её услышали. Юстина тоже скосила глаза, но тут же повернулась обратно к учителю, боясь, что та, увидев её невнимательной, сделает замечание или решит, что Юстина всегда так непослушна. Девочка очень хотела понравиться учителю. — Повторю ещё раз, что меня зовут госпожа Линден, — через несколько секунд снова заговорила женщина, — я ваш классный руководитель, а вы у меня первые детки, так что мы с вами очень хорошо друг друга запомним. Женщине было очень неловко говорить, но, желая расположить детей к себе, она смягчала голос и непривычно много улыбалась, от чего малоподвижное обычно лицо уже немного болело. — Сейчас я хочу, чтобы вы по очереди рассказали о себе. Много не нужно — вы ещё успеете пообщаться и без меня. Но и отмалчиваться тоже нельзя. Хотя бы просто представьтесь и скажите, что вам нравится, или расскажите, как начался сегодня ваш день. Что хотите, —женщина сделала паузу и взволнованно оглядела детей. Те встретили её внимательными взглядами, от чего женщина успокоенно улыбнулась. — Все поняли, что делать? По классу прокатилось нестройное "да", а Юстина в придачу активно закивала так, что казалось, будто аккуратно причёсанная голова вот-вот сорвётся с тоненькой шеи и покатится к учителю, чтобы та точно увидела, что девочка готова. Но, к её сожалению, очередь двигалась слишком медленно. Дети один за другим вставали рядом со своими местами и однообразно, как мантру, повторяли как их зовут и как у них дела. Юстина честно пыталась запомнить всех, но уже через десяток одноклассников поняла, что сделать это и никого не перепутать не так-то просто. Дожидаясь своей очереди, девочка нервно мяла в пальцах уголок своего кулька, от чего тот тихо шуршал и похрустывал, но этого не было слышно за общим шумом: кто-то также мучил свой кулёк, уже устав ждать, когда можно будет открыть конфеты, кто-то постукивал по парте пальцами или ручкой, кто-то, уже успев познакомиться с соседом, что-то обсуждал с ним. Госпожа Линден иногда останавливала говорившего, чтобы попросить всех внимательно слушать друг друга и не мешать, но терпения детей хватало ненадолго. Когда очередь всё-таки добралась до ряда Юстины, та уже изредка позёвывала, стыдливо прикрывая рот кулачком. Она очень жалела, что сидит не в начале этой очереди, потому что, устав ждать, уже и сама почти забыла, что хотела сказать. Она хотела запомниться одноклассникам и учителю, но мысли, как назло, тянуло домой, к Манфреду и Устину, хоть девочка и знала, что они сейчас не там. Задумавшись, она перестала хоть как-то следить за очередью и не заметила, как та дошла до неё. Соседка, рассказав о себе, удивительно тихо опустилась на стульчик и слегка пихнула мечтающую Юстину локтём. Та, не сразу вспомнив, куда попала, несколько удивлённо глянула на соседку, но та на неё уже не смотрела, увлечённая теперь своими мыслями. Повернув голову она встретилась взглядом с госпожой Линден, которая тут же кивнула ей и легонько двинула пальцами, показывая, чтобы девочка встала и говорила. Испугавшись, что учитель посчитает её глупой и непонятивой, Юстина поспешно поднялась, и, встряхнув ещё немного мутной головой, начала: — Меня зовут Юстина Кэйсер, и я почти в первый раз вижу столько детей, — честно начала она и посмотрела на учителя. Та одобряющие кивнула, хотя и было заметно её недоумение. — Потому что я ходила в садик только один раз и там сильно заболела. Папа говорит, что и здесь может быть также, но я с ним не согласна. А Устин просто молчит. Соседка, всё же, похоже, слышавшая Юстину, удивлённо посмотрела на неё, будто что-то не расслышала. — Устин — это парень, которого любит папа, а он его. Но я считаю его братом. Он когда с нами познакомился, был очень худым, как я сейчас, но потом папа сделал его своей карточкой и он стал толще папы, — решила Юстина уточнить, чем привлекла внимание уже почти всего класса. — Я тоже хочу растолстеть, как Устин, но мне пока что папа не разрешает, — закончила она и победно огляделась. Госпожа Линден очнулась первой и поспешила попросить Юстину сесть, а следующего ребёнка говорить. Очередь продолжила близиться к концу, но в классе как будто стало тише. Юстина, то и дело оборачиваясь, ловила на себе косые взгляды, но не совсем понимала, что они значат, потому что дети быстро отворачивались и она не успевала рассмотреть их эмоции. От этого становилось тревожно, и девочка даже начала опасаться, что её неправильно поняли, но она успокаивала себя тем, что когда им разрешат поговорить друг с другом, она всё объяснит, как надо. — Что ж, вы всё молодцы, — наконец снова заговорила госпожа Линден. —Надеюсь, вы хоть немного запомнили друг друга, потому что сейчас вам можно будет пообщаться друг с другом, как вы и хотели в самом начале, и открыть свои кульки. Вы можете делиться конфетами с кем угодно, но это не обязательно, поэтому не обижайте друг друга. Хорошо? Класс снова согласился, и, как только госпожа Линден дала отмашку, пришёл в движение. Юстина только успела повернуть голову к соседке, как та уже исчезла и вместе с ещё несколькими детьми теперь толкалась у одной парты, от которой уже слышалось жалобное шуршание разрываемых пухлыми неловкими пальчиками кульков. Юстина вздохнула, глядя на свой — ярко-синий в золотых разводах. Сверху его плотно закрывала шестигранная крышка, но девочка не торопилась её снимать. Зачем, если сладкого совсем не хочется... Может быть, если бы не зуб, она бы так же весело шуршала фантиками, как жизнерадостно щебечущие дети. Но зуб портил всё удовольствие не только от конфет, но и от жизни. Или дело было вовсе не в зубе, а в этих незнакомых и неприветливых детях — Юстина не знала. Она попыталась взглядом отыскать свою соседку, но не увидела её белый бант, и решила остаться на месте, чтобы не потеряться. Госпожа Линден, следившая, чтобы в классе не становилось слишком шумно, заметила одиноко сидящую девочку. Учительница не была уверена, что твёрдо запомнила всех детей, но худенькая фигурка девочки в больших очках ярким пятном бросалась в глаза. «Да, это точно Юстина из странной семьи», — вспомнила учительница и подошла к нелюдимой скромнице. — И чего ты одна сидишь? — спросила женщина, присаживаясь на свободный стул рядом. Девочка испуганно вскинула голубые глазки, распахнутые в выражении разбуженного кошмаром человека, и расстроенно нахмурилась, услышав вопрос. — Они со мной не хотят разговаривать, — тихо ответила Юстина, поглаживая неровные грани кулька. Госпожа Линден хотела развести руками, посочувствовать или просто обнять маленькое стеснительное существо, но проявлять нежность к незнакомому ребёнку и тем более ученику было бы оскорблением по отношению к другим детям. В институте, как помнила госпожа Линден, их не учили взаимодействовать с детьми, которые до своего появления в школе видели только родителей. Все правила в учебниках для будущих учителей применялись только к открытым, весёлым и даже немного буйным детям, прошедшим социализацию в виде садика и яслей. Юстина такой точно не была, значит, предстояло придумать особенный подход к ней. Госпожа Линден задумалась. Юстина, поняв, что с ней даже учительница не хочет разговаривать, снова принялась теребить кулёк. — Пойдём, — наконец сообразила госпожа Линден, и, поднявшись, протянула Юстине руку. Та доверчиво обхватила её ладонь, надеясь, что женщина сейчас отведет её домой — у девочки голова уже шла кругом от здешнего шума. Но учительница подвела её к самой большой группе детей, собравшихся в центре класса, и обратилась к ним: — Ребята, это Юстина. Она очень хочет познакомиться с вами, но немного стесняется. Возьмите её в свою компанию. Вот увидите, вы с Юстиной будете хорошими друзьями. Последнее госпожа Линден произнесла немного неуверенно, натолкнувшись на не очень-то приветливые взгляды недовольных детей, обращенные в сторону сжавшейся Юстины. Но один из мальчишек, с насупленной физиономией под растрепанными волосами, снял свой ранец с соседнего стула и снова с головой погрузился в кулёк. Как догадалась Юстина, это было предложением присоединиться к компании. Робко улыбнувшись, она присела на краешек стула и долго боялась раскрыть рот под обеспокоенным взглядом учительницы. Дети продолжали говорить между собой с таким видом, будто были не слишком рады помехе в виде застенчивой девочки, которая внимательно следила за их разговором, неуверенно улыбаясь. Юстина просто хотела понравиться им, но никто не предупреждал её, что для этого надо разговаривать с совершенно незнакомыми людьми. В придачу, люди эти ей не слишком нравились. Чересчур они были шумные и говорливые. То ли дело взрослые... Юстина не догадалась, что дело пошло бы лучше, если бы она предложила кому-нибудь симпатичному своих конфет. Это как-то не приходило ей в голову. Ведь все вокруг шуршали фантиками или с хрустом разгрызали леденцы, обмениваясь пискливыми репликами. Юстина успела забыть о цели, с какой присоединилась к ребятам, и теперь, стараясь понять, о чем они говорят, прижимала кончики пальцев к обиженно вздрагивающим губам. Уходить от одноклассников в пустой угол кабинета, чтобы погрустить в одиночестве, ей было неловко, и Юстина стойко терпела скуку. Зуб болел так, будто гнил, а не резался. Ей всё сильнее хотелось домой. Девочка хотела спросить у госпожи Линден, когда можно будет уйти, но в этот момент учительница, наблюдавшая за порядком, объявила, что урок окончен. Дети переглянулись, расстроенные, что уже надо прощаться с новыми друзьями. Но это не помешало им вскочить со стульев, и, оставив позади себя вихрь фантиков, броситься вслед за учительницей, толкаясь и взвизгивая. Госпожа Линден проверила, не забыл ли кто свои вещи, и открыла дверь в коридор. Юстина, пристроившаяся в конце, обрадовалась — она помнила, что сейчас нужно будет пройти через рекреацию и повернуть в гардероб. А там, на улице, её должны были ждать отец и Устин. За эти короткие часы девочка успела так по ним соскучиться, будто не видела их целый день. Когда до двери на улицу оставалось несколько шагов, отстававшая прежде Юстина заторопилась и даже смогла обогнать державшихся за руки абсолютно одинаковых загорелых мальчиков с выгоревшими ёжиками коротких волос на головах. Правда, в дверях её зажали, так что в кульке что-то угрожающе хрустнуло, но Юстина успела выскочить прежде, чем то что-то успело порваться. Отойдя в сторону от выхода, она нерешительно оглядела обширный школьный двор, быстро заполнявшийся детьми сразу из нескольких классов. Пёстрая пищащая масса маленьких голов по неизвестным девочке законам вытекала из распахнутых дверей, за которыми оставались учителя, и быстро распределялась между высившимися над ними взрослыми. Нельзя было сказать, кого здесь больше, но Юстина это и не волновало, поскольку в этой толпе она выискивала Устина. Она была бы рада увидеть и его, и отца, но, помня, что у Манфреда дела, искала взглядом только светлую макушку Устина. Но, как на зло, на глаза попадались только чужие незнакомые лица или тёмные головы, и все они уже двигались к калитке, бывшей издевательски узкой. Образовавшаяся пробка звучала раздражённым рокотом, от которого девочке становилось страшно. Даже по мере того, как людей во дворике становилось меньше, она не могла успокоиться, поскольку Устина так и не могла найти, да и тот не спешил выйти у неё из-за спины и успокоить. Ещё и зуб, и без того нывший всё утро, казалось, подпитывался волнением девочки и рассылал горячую волну острой боли уже и на часть челюсти. Вслед за зубом болеть начали и глаза, и девочка, так и не найдя знакомого лица, прикрыла их, чтобы те хоть немного отдохнули от яркого света и мельтешения. Толпа медленно, но верно выбиралась из узкой калитки и рассеивалась по улице. Во дворике становилось всё тише и тише, но это успокаивало лишь немного. Поджатые губы девочки, так и не отошедшей от дверей, испуганно дрожали, а глаза с каждой минутой жмурились всё крепче. Прошло немногим больше десяти минут, но Юстие казалось, что она уже не меньше часа ждёт, когда её кто-нибудь окликнет. Ей было обидно, что другие дети уже куда-то шли со своими семьями, а кто-то и с новыми знакомыми, а она оставалась здесь совершенно одна. Юстина старалась отгонять мысли о том, что её здесь бросили, но только беззвучно всхлипывала. Время продолжало тянуться возмутительно медленно, и уставшая Юстина уже начинала сонно покачиваться, чувствуя, как слабеют ноги. Едва слышимым шёпотом она, как заклинание, продолжала взывать хоть к кому-нибудь, кто мог бы её забрать, и ещё через минут пять, показавшиеся бесконечно долгими, просьба была услышана. — Как ты здесь спряталась, солнышко, я даже не сразу нашёл тебя. Не узнать густой и сейчас немного глухой голос Манфреда девочка не могла, а потому, даже не открыв глаза, повисла у наклонившегося мужчины на шее. Манфред, с шумным вздохом опустившись на корточки, прижал к себе дочку, почти полностью её спрятав. — Что случилось? — взволнованно спросил он. — Я соскучилась, — ответила Юстина в самое ухо отцу. Она слышала, как внутри огромного тела что-то тихо шумит и ворочается, и от этого шума, казалось, звучавшего всегда и без перерывов, она успокаивалась. — А где Устин? — вдруг вспомнила она, когда Манфред разогнулся и выскользнул из тонких ручек девочки. — Он же должен был прийти. — У Устина сейчас занятия, и ему лучше быть на них, — объяснил Манфред, беря в одну руку маленькую ладонь, тут же обхватившую его палец маленькими пальчиками, а в другую помятый, но целый кулёк. — А я смог приехать на машине, так что быстро доедем до дома. Только она припаркована далеко, так что немного прогуляемся, — предупредил он, покрепче обхватывая нежную ладошку и уже собираясь идти. Юстина тихо угукнула и прижалась к мягко спружинившему боку. Обычно её очень веселило это, и она старалась потеснее прижаться к папе, чтобы живот её мягко оттолкнул обратно, к придерживающей папиной руке. Но сейчас она только устало опиралась на него. — Что случилось? — Ничего. Я просто устала, — тихо пробурчала Юстина, не отнимая лица от мягкого родного живота. — Ну я же вижу, что у тебя что-то не так, — нахмурился Манфред, приобнимая дочь за плечики. — У меня зуб болит, — призналась Юстина. Говорить об остальном она не спешила и надеялась, что зуба и усталости хватит, чтобы папа согласился и просто отвёл её домой, без всяких допросов. — Ты поэтому свои конфеты так и не открыла? — с сожалением спросил мужчина. Манфреду, как бы он не отпирался от себя, всё равно сделалось немного обидно. Они с Устином честно старались сделать дочке приятное и специально искали сначала любимые конфеты девочки, а потом до глубокой ночи заворачивали их. Но на втором этапе большую часть всё же сделал Устин, поскольку Манфреду пришлось отвлечься на звонок, переросший в целые переговоры с издателем. Но мужчина быстро одёрнул себя и ещё раз с нежностью посмотрел на Юстину. — А хочешь на переднем сиденье домой поехать? — заговорщески улыбаясь, предложил Манфред. На его массивном лице такая улыбка со стороны могла показаться почти угрожающей, но девочка только удивилась такому предложению. — Но ты же говорил, что мне там ещё опасно ездить. — Нам недолго ехать, дорога безопасная, машин сейчас мало, и я разгоняться не буду, — будто оправдываясь, пояснил Манфред, хотя самому после слов дочери тоже стало тревожно. — Да и первый день в школе у тебя будет только один, так что можно сделать исключение. У Манфреда всё внутри радостно дёрнулось, когда Юстина наконец улыбнулась. Обычно, на переднем пассажирском ездил Устин, а в распоряжении Юстины было заднее кресло. Но раз сейчас Устин дожидался их дома, девочка была не прочь воспользоваться предложенной ей привелегией. Машина оказалась действительно далеко, да ещё и в противоположную от дома сторону, но приободрённая Юстина почти не заметила этого расстояния и даже тихо хихикнула, когда папа открыл ей дверь. Пока он устраивал на заднем сидении кулёк и ранец, девочка нетерпеливо ёрзала в кресле, едва дотягиваясь до окна. Проблема была в том, что в кресле была вполне ощутимая вмятина по форме довольно обширного зада Устина, который не слишком любил поездки на машине из-за того, что банально не помещался на сидение, и каждый раз был вынужден как-то исхитряться. Так что кресло, хоть и честно держалось, всё равно постепенно проседало, так что теперь Юстине, чтобы выглянуть и посмотреть, что творится за окном, приходилось тянуться. Несколько рассеянно улыбнувшись, Манфред завёл машину и стал осторожно отпарковываться. Его голову всё не покидали мысли о близящейся автограф-сессии, как бы он ни старался сейчас все их обратить вокруг дочки. Кусачие и приставучие, они не давали мужчине сосредоточиться, от чего тот вёл медленней, опасаясь столкновения, и ещё больше от этого нервничал о том, что опоздает. Юстина, бывшая довольно чуткой, видела, что папа нервничает, и догадывалась, что связано это с работой — Манфред не говорил ей этого напрямую — и, зная, что отвлекать его от дороги нельзя, принялась рассматривать неторопливо плывущую за окном улицу. Машин действительно было не так много, и большинство людей шли пешком, отчего улица была заполнена неторопливо переваливающимися телами со снующими между ними более шустрыми круглыми нарядными детьми. Сколько девочка ни смотрела, встреть одинокие семьи ей не удавалось. Почему-то все шли компаниями, отчего место даже на широких тротуарах заканчивалось, и когда компании встречались, то им приходилось долго и комично расходиться, попутно извиняясь и поздравляя друг друга. — А мы куда-то пойдём? — отвлёк Манфреда тихий вопрос. — Нет, вы с Устином будете дома, — вздохнул Манфред, тоже проводив взглядом относительно небольшую компанию, втискивавшуюся в фастфудницу. — Но мы потом, как я приеду, закажем вкусной еды и посидим все вместе. Как тебе такой вариант? — Хороший, — вяло ответила Юстина и прикрыла глаза, не желая больше видеть других людей, — а то там, наверно, будет очень шумно и людно, а к вечеру всё вкусное уже съедят. Манфред хотел было улыбнуться такой наивности, но уставший, обиженный тон дочери не дал это сделать. Но также он понимал, что на новый вопрос о том, всё ли хорошо, дочка опять ответит, что устала и намучилась исключительно из-за зуба. «Надо будет попросить Устина, чтобы он попытался разузнать у неё», — мысленно сделал мужчина себе заметку. Терзать её расспросами сейчас Манфред посчитал лишним. «Захочет — сама всё расскажет», — успокоил себя он, кидая осторожный взгляд на прикорнувшую в кресле дочку. Юстина и вправду выглядела замученной, но этому мужчина скоро нашёл объяснение. Новые впечатления в большом количестве порой бывают и вредными. Тем более для такого тепличного цветочка, как Юстина. Манфред не хотел признавать, что желание подождать с социализацией дочки было его ошибкой. Он считал себя достаточно умным, чтобы не соглашаться с Устином, который до последнего стоял на том, чтобы Юстина продолжала ходить в садик. «Кому, как не Устину, об этом говорить», — недовольно подумал Манфред, заворачивая во двор. Руль больно впился в живот, и мужчина сморщился, тут же испугавшись, что Юстина увидит его в таком дурном настроении. Но девочка дремала, сложив ручки на коленях. Поэтому Манфред, выискивая место для парковки, продолжал мрачно ворчать про себя: «Родные и сверстники затравили его до такой степени, что он теперь и из дому не выходит, а людей боится так, будто у него социофобия. Что ж Устин тогда на очное обучение не подал, раз меня заставлял? Страшно в одном помещении с ровесниками находиться? Вот то-то же. А Юстина ничего, освоится, у неё ещё времени много. Не хочу, как родители Устина, говорить о том, что нелюдимость у нас наследственная». Он неуклюже пристроил машину между двух внушительных тачек, больше похожих на танки, и повернулся к Юстине: — Просыпайся, приехали. Девочка встряхнула головкой, немного растерянно озираясь, зевнула, и принялась выпутываться из растянутого Устином ремня. Сонное состояние, в котором она пребывала весь день, показалось Манфреду подозрительным, и, пока шли к лифту, он решил уточнить: — Ты спать хочешь? — У-у, — этот короткий звук можно было описать, как противоположный исполненному согласию "угу". Юстина промычала его куда-то в сторону и уткнулась Манфреду в руку. Лифт неторопливо спускался с верхних этажей. Ничего больше мужчине узнать так и не удалось. В квартире было непривычно тихо. Встречать их Устин не вышел, но Манфред не торопился оскорбляться. Он отдал Юстине кулёк, надеясь, что когда-нибудь конфеты будут съедены, и прошёл в дальнюю комнату. Времени, чтобы успеть на автограф-сессию, оставалось катастрофически мало. Устин, похожий в больших наушниках на музыканта, записывающего новый трек, сидел в своей комнате за столом перед ноутбуком, сосредоточенно уставившись в монитор. Стол был завален тетрадями и распечатанными докладами. На углу стола скромно ютилась коробка с пиццей. Манфред, любивший порядок, брезгливо сощурился, а Устин испуганно дёрнулся и обернулся с таким видом, будто проглотил муху. — Сейчас, — прошипел юноша, не снимая наушников, поменял что-то в настройках видеоконференции, и в ожидании взглянул на стоящего в дверях Манфреда. — Чего? — Юстина... — протянул Манфред, понимая, что зашёл очень невовремя, — она какая-то варёная сегодня. Я у неё спрашивал, она только на зуб жалуется. А с тобой у неё отношения более доверительные, поэтому, узнай пожалуйста, что с ней творится. Устин резко кивнул и снова уткнулся в экран, не услышав извиняющееся: — Ладно, занимайся. На душе остался неприятный осадок. Не таким Манфред представлял первый день учёбы дочки, не таким. В коридоре мужчину, так и ходившего в парадном костюме, остановила Юстина. Переодевшаяся в привычные брючки и свитер, она снизу вверх взглянула на отца большими грустными глазами, и, обняв его ногу, спросила: — Ты уже скоро пойдёшь? — Да, милая, — он не стал смотреть на впивавшиеся в руку часы, чтобы не расстраивать дочь ещё больше, а попытался улыбнуться, — но я надеюсь, что это будет не очень долго. Ты же посидишь с Устином, пока меня нет? Он сейчас занимается, но когда освободится, закажет что-нибудь вкусное. А я, как приеду, присоединюсь, хорошо? Он опустился на корточки, чтобы получше видеть лицо дочери. — Хорошо, — тоскливо кивнула Юстина, обнимая отца за шею. — Я скучать буду. У Манфреда защипало в носу, но он тяжело выдохнул, лишь бы не показаться слабым перед Юстиной. Он себе никогда не позволял быть таким с ней. Даже когда умерла Одилия, и они остались вдвоём, Манфред сохранял такой же солидно-деловитый вид, как обычно. Лишь бы Юстина думала, что всё в порядке, и не расстраивалась ещё и из-за него. Перед тем, как уходить, он дал дочери принять обезболивающее, чтобы Юстина смогла насладиться конфетами. Девочка скуксилась, запивая пилюлю, но, кажется, поверила в её целительное действие. На прощание Манфред не смог удержаться от нежностей, за которые ему становилось неловко, но благодаря им Юстина больше не выглядела такой грустной. Немного постояв у закрывшейся за отцом двери, Юстина задумчиво потрогала вспухшую десну и решила, что настало время навестить Устина, который сычом сидел в своей комнате и даже не вышел проводить Манфреда. "Наслаждаться" одиночеством у себя, рядом с кульком, что одним своим видом заставлял зубы ныть, Юстине совсем не хотелось. Ей как-то не пришло в голову, что Устина нельзя отвлекать от занятий. Девочка до сих пор не понимала, что Устин больше не может играть с ней, как прежде, отчего она зашла в комнату юноши с беззастенчивой улыбкой. Устин, которого за этот день успели задергать и окружающие, и преподаватели, шикнул на неё, но Юстина, не говоря ни слова, пообещала, что будет вести себя тихо. На цыпочках девочка прокралась у Устина за спиной, не замечая своего отражения в камере, и свернулась калачиком на кровати, укрытой колючим жёлто-красным пледом. Она не хотела спать, нет. Просто находиться рядом с кем-то ей казалось уютнее. Но Устину, спиной чувствовавшему влюбленный взгляд Юстины, сделалось совсем неуютно. Пока в конференцию не вошёл преподаватель, студенты, лишённые возможности учиться по-настоящему, развлекались разговорами. Устину ничего не мешало учиться в институте вместе со здоровыми студентами-заочниками, но его поместили в группу к инвалидам — молодым людям, ничуть не менее приятным, чем всякие другие. К тому же, они, первокурсники, были на два года младше Устина, что обеспечивало ему неоспоримый авторитет. Это была единственная молодёжь, с которой юноша мог обращаться без страха. — Кто это у тебя? — поинтересовался по другую сторону экрана Юстус, всё время тяжело болевший и не выходивший из дома. Промелькнувшую в окошке Устина незнакомую девочку он прекрасно видел. Устин озадаченно покосился на кровать, откуда на него недоуменно взглянули два голубых глаза, и неуверенно, тихо ответил: — Сестричка моя младшая. Он смотрел в мутные глаза Юстуса и не знал, что Юстина очень удивилась такой реплике. — Странно, ты не говорил, что у тебя сестра есть, — улыбнулся Юстус, пытаясь заглянуть Устину за спину. Девочка этого услышать никак не могла. Ей было немного обидно, что Устин так поглощен квадратиками окон в компьютере, отчего Юстина устало зевнула, провожая печальным взглядом кусок пиццы, который юноша, не глядя, вытащил из коробки. На одном из докладов осталось жирное пятно. Опрятностью Устин никогда не отличался. Особенно это стало заметно, когда он растолстел. Разглядывая спину Устина, который переминался на двух отчаянно скрипящих стульях — на один он давно не помещался, а на банкетке сидеть не мог — Юстина почувствовала, как веки наливаются приятной усталостью. Кровать юноши, украшенную прислоненными к стене большими подушками, девочка считала гораздо более уютной, чем свою скромную постельку. От пилюли зуб ныл не так сильно, и Юстина в полусне улыбнулась Устину, который иногда говорил в микрофон что-то непонятное, а пока молчал, жевал пиццу. Камеру он выключил. События утра уже не казались девочке такими неприятными — дома, рядом с любимым человеком, она ощущала себя в полной безопасности. А в безопасности можно было и поспать. Что Юстина и сделала, удобно устроившись в оставленной Устином ямке. Устин был очень доволен, что в первый день учёбы им поставили всего две пары, хотя он надеялся на худшее. Любезно распрощавшись с одногруппниками, он с облегчением снял наушники — голова уже гудела от них — и наткнулся взглядом на спящую Юстину. Юноше даже в голову не приходило, что она всё это время была у него, настолько он погрузился в занятия. А она... Подтянув колени к груди и сложив под головой руки, девочка спала, не додумавшись забраться под плед. Пальцы маленьких ног в ярких полосатых носках были робко поджаты — похоже, Юстина успела замёрзнуть, пусть даже Устину комната казалась очень тёплой. Он тяжело вздохнул, рассеянно облизывая лоснящиеся после пиццы пальцы — пустая коробка осталась на столе. Больше всего Устину сейчас хотелось прилечь, переключиться на что-то более приятное, чем всеобщая история журналистики — но только не развлекать Юстину и тем более что-то у неё выпытывать. В частные детективы Устин не нанимался. Тяжело поднявшись, он тут же пересел на кровать — комната была узкая, и на проход между столом и кроватью приходилось совсем немного места. — Юстина, просыпайся, — он осторожно потрепал девочку по плечу и прибавил волшебное, — обедать пора. Юстина что-то невнятно проскулила в ответ, недовольная, что её вырывают из царства грёз, и уставила на юношу заспанные мутные глазки. Снять очки она, конечно же, не догадалась. — Но так как у тебя сегодня первый учебный день, — продолжал Устин несколько вымученно, потому что Юстина сочла его живот гораздо более уютной подушкой, чем остальные, — предлагаю устроить обед из чего-нибудь вкусного. Чего тебе хочется? Может, торт? — Не хочу сладкого, — вяло пискнула Юстина. — Давай пирог закажем. С сыром и ветчиной. — Ну пирог так пирог, — согласился Устин, давно заметивший нескончаемую любовь Юстины к выпечке, и взялся за телефон, чтобы оформить заказ. Ему ещё никогда не было так трудно изображать заботливого родителя. Юстина совершенно нечаянно уложила тяжёлую головенку в область желудка Устина, откуда привлекавшее её урчание доносилось сильнее всего. Юноша не мог сказать, что пицца заняла так уж много места, но ощущать себя подушкой казалось ему немного неприятно. — Кстати, — не отрываясь от телефона, заметил он, — ты сегодня действительно какая-то квелая. Ничего в школе не случилось? Он даже не пытался играть с интонацией, чтобы расположить Юстину к себе. Разумеется, она солгала, пытаясь поймать направленный в телефон взгляд: — Нет, всё хорошо было. А папа скоро придёт? — Наверное, ты уже будешь спать, когда он приедет, — с сожалением предположил Устин, отмечая, как грустное личико Юстины окончательно не по-детски мрачнеет. — Но мы хорошо проведём время, уверяю тебя. Хочешь, как поедим, посмотреть мультики? Девочка кивнула с той же удручающей вялостью. На самом деле ей хотелось лежать на животе Устина, таком теплом и мягком, и никогда больше не идти в школу. — Хочешь моих конфет? — вдруг спросила она, вспомнив про кулёк. — Учительница сказала, что ими можно делиться друг с другом, но у меня не получилось. Давай я с тобой поделюсь? В этот момент её глазки засияли так, что отказать было бы оскорблением. Курьера предстояло ждать ещё долго, а за конфетами Устин мог скоротать время и отогнать противное раздражение, не отпускавшее его весь день. Манфред вернулся поздно вечером, когда на улице стало совершенно темно. Не увидев никого на кухне, он заглянул в гостиную, где нашёл коробку из-под пирога — судя по запаху картона, с сыром и ветчиной — и полупустой кулёк конфет. И только завернув на обратном пути в комнату дочери, увидел Устина сидящим на шатком стуле возле кроватки девочки. По-старушечьи спустив очки на кончик носа, Устин, устроившийся под торшером, вполголоса читал какую-то книжку. — Ку-ку, — произнёс Манфред достаточно тихо, чтобы не испугать их своим внезапным появлением. Юстина в одно мгновение выпуталась из одеяла и подбежала к нему, а Устину пришлось ещё долго повозиться, прежде чем встать. — Она не хотела засыпать без тебя, — виновато объяснил юноша, пока они уже вдвоём пытались успокоить Юстину и уговорить её уснуть. — Я её развлекал, как мог, — прибавил он шёпотом, подтыкая одеяло. — Но она всё допытывалась, куда ты уехал и когда тебя ждать. — А ты сам узнал у неё то, что я просил? — прошептал Манфред, выводя Устина из комнаты. Пол под ними трещал, как хворост в костре, но Юстина старательно делала вид, что крепко спит. — Нет, — сознался Устин, стыдливо отворачивая лицо. — Она мне только то сказала, что у неё болит зуб. И всё. Я Юстину растормошил потом, мы даже порисовали и в парк ходили, она всех голубей распугала. А ты думаешь, с ней что-то не в порядке? Манфред долго не отвечал, созерцая брошенную у дивана коробку из-под пирога. Устин тяжело дышал, переминаясь с ноги на ногу — его снедал стыд за неубранный мусор. — Я не думаю, — наконец признался Манфред, — я это вижу. Мне кажется, Юстина старается не расстраивать нас, но я же всё равно вижу, что сегодня она не такая весёлая, как обычно. Как думаешь, её мог кто-то обидеть? Дети же... злые. — Не хотелось бы знать, что это правда, — содрогнулся Устин, с кряхтением нагибаясь за коробкой. — В садике ей нравилось, а в школе... Не знаю. Может, она просто устала от непривычного общества? Вопрос повис в воздухе пороховой завесой, и Устин, испугавшись тишины, прибавил нерешительно: — Всё-таки, дети незнакомые. Манфред устал стоять и сел на диван. Рта он по-прежнему не открывал, а пронзительно смотрел на Устина, ожидая инициативы от него. — Если мы будем пытать её вопросами, она только больше замкнется. — попытался убедить его Устин и для пущего действия своих слов присел рядом. — Может быть, сейчас у Юстины всё хорошо, что она весь день пытается нам доказать. Но если ты видишь проблему, то я не знаю, как нам действовать. Давай подождём. Она всё расскажет сама, если захочет. Я вот постоянно ныл отцу про то, что меня в школе все ненавидят, хотя наши с ним отношения были далеки от близких. А Юстина... Она же доверяет нам. — А если не доверяет? — буркнул Манфред, принимаясь буравить взглядом противоположную стену. — Ну что ты такое говоришь, — Устин даже испугался, но постарался хотя бы внешне сохранять спокойствие, и уложил Манфреду на плечо руку. — Она не может не доверять нам. Её мир заканчивается на нас. — Сейчас уже не заканчивается. А простирается гораздо дальше. Что ты скажешь, если она начнёт доверять не нам? А подружкам? Или, там, учительнице? Я знаю, что это такое! Я не доверял никому в своей семье, — злобно прибавил он, но терпения не терял, ведь, заботясь о сне Юстины, продолжал говорить шёпотом. На это у Устина не нашлось возражений. Он отвернулся и долго молчал, нахмурив светлые брови. Манфред надеялся, что возлюбленный придумает что-то путное, но слова юноши разочаровали его: — Ты устал и сердит. Наверное, ещё и голоден. В таком состоянии бесполезно что-то обсуждать. Тебе сейчас лучше отдохнуть. А завтра я отведу Юстину в школу. — Ну раз ты настаиваешь, — проворчал Манфред, упирая ладони в колени, чтобы подняться. — Еда хоть есть, в таком случае? А то вдруг ты всё съел. — Я специально для тебя из ресторана заказал утку по-голландски, — надулся в ответ Устин, немного обиженный. — И ещё кусочек пирога тебе оставил. — Устин... — трудно было понять, с какой интонацией произнёс это Манфред, но он определённо уже не сердился. — И ещё мороженое есть в морозилке. Литр. Пломбир с карамелью. — Уговорил, — Манфред не улыбнулся, но его глаза блеснули по-доброму. — Иди спать, я сегодня к тебе приду. Манфред крайне редко произносил: "я люблю тебя" прямыми словами.