Трудности с коллективом

На самом деле Юстина надеялась, что дети всё забудут и дадут ей ещё возможность влиться в дружный школьный коллектив. Она помнила, что в садике не испытывала проблем, хотя дружила с одной только Неле, а так как ребята в классе подобрались, на первый взгляд, милые и симпатичные, девочка была уверена в своей способности им понравиться. Правда, для начала нужно было рассеять причину того, почему все так косо на неё смотрели, а именно — убедить одноклассников в том, что она живёт в самой нормальной семье. У Юстины были подготовлены слова, она даже придумала, когда именно это скажет. Но стоило следующим утром Устину привести её в школу незадолго до первого урока, девочка растерялась. Дети явно не хотели не с ней разговаривать. Стоило ей подойти с самой дружелюбной улыбкой, ребята не прерывали болтовни или игр, а если и смолкали, то смотрели на Юстину, как на досадное недоразумение. Только в середине дня, отчаявшись что-то доказать людям, которые её не слушали, девочка догадалась об истинной причине такого оскорбительного отношения. Они сидели в столовой, за завтраком. Шумно было невероятно — Юстине хотелось заткнуть уши, но она с грустным видом ела омлет с сосисками, который ей очень понравился, и исподлобья наблюдала за толпящейся у буфера публикой. Там, теснясь между невероятно высокими и ужасно взрослыми старшеклассниками, тянули к женщине в белом фартуке дети намного постарше одноклассников Юстины. Маленькие дети, которым было положено есть кашу, творожную запеканку и прочие нежные блюда, торопились купить в буфете булочек, шоколадных батончиков или пиццу. В классе юной Кэйсер многие брезговали омлетом, и, когда госпожа Линден отворачивалась, передавали тарелки кому-нибудь прожорливому. Омлет ели либо совсем оголодавшие, либо те, кто не мог позволить себе другой еды. Юстина была голодна, и омлет ей нравился. Сидевший напротив неё худощавый мелкий мальчуган с длинными волосами, казавшийся сильно младше своего возраста, тоже ел с большим аппетитом. И хотя за длинным столом собрался весь класс, было видно, что этот парнишка трапезничает в полном одиночестве. Остальные дети, так похожие друг на друга толстыми розовыми щеками, болтали, ерзали на скамейках, задирали друг друга и крошили омлет на маленькие кусочки, нисколько не смущаясь оглушающего гомона вокруг. И только Юстина чувствовала себя такой же одинокой, как этот мальчишка. Мысль о том, что они могли бы подружиться на почве одиночества пришла девочке, когда тарелка опустела. Но дружить Юстине как-то уже не хотелось. Она выпила до дна стаканчик какао, поставила его на тарелку вместе с вилкой, и, отнеся эту неустойчивую конструкцию посудомойке, принялась ждать, когда все доедят и можно будет вернуться в класс. Рядом со своими вещами она ощущала себя спокойнее. Почти как дома. Только жалела, что не положила в ранец какую-нибудь игрушку. Таких маленьких игрушек у Юстины было мало — она любила большие и мягкие, с которыми можно спать в обнимку. Когда девочка была настолько маленькой, что не помнила себя, Манфред брал её спать к себе, лишь бы дочка не плакала по ночам. Юстина привыкла и ещё долго спала только с ним — Манфред с трудом её отучил. Ныне, когда она могла только по утрам забираться в кровать к отцу, девочку выручали игрушки — такие же тёплые и мягкие, как папа. Обнимая плюшевого жирафа, девочка представляла, что обнимает папину руку, и успокаивалась. Теперь Юстине тоже нужно было кого-то обнять, лишь бы не разреветься от обиды на детей, которые гнушались ей так же, как омлетом. Только когда на уроке математики — последнем сегодня — госпожа Линден объясняла какую-то задачку, Юстина начала догадываться, почему с ней не хочет водиться даже сосед по парте. Здесь каждый садился, с кем хотел, и соседом Юстины стал тот самый худенький мальчик — похоже, он считал её самой безопасной. Разговаривать с ним во время урока девочке не хотелось — математика интересовала её гораздо больше — и вообще, мальчишкам Юстина не доверяла. В детском садике именно мальчишка столкнул её с горки. Головой вниз. С горки. Железной. Юстина всхлипнула и постаралась сосредоточиться только на уроке. Её сосед катал по столу чумазую стирательную резинку — она так стерлась, что стала похожей на колесо. У Юстины в пенале лежала совсем новая резинка. А маленький Йохан, похоже, новую позволить себе не мог. Он же худой, значит бедный. «Хотя я тоже худая, но не бедная, — задумалась Юстина, краем глаза оглядывая скромный костюмчик Йохана, выглядевший довольно поношенным, как с чужого плеча. — Но у меня всё есть. И со мной не хотят дружить. Мне что, надо стать толстой, чтобы они обратили на меня внимание?» В этот момент давнишняя мечта показалась ей совсем глупой и бесполезной. Лезть из кожи вон, чтобы завоевать расположение одноклассников или стать подружкой самой красивой девочки, казалось ей запоздавшим решением. «Да и папа всё равно бы не разрешил», — вздохнула она и встрепенулась, поймав на себе строгий взгляд госпожи Линден. К счастью, она смотрела не на Юстину, а на Йохана, чьи мысли сейчас находились далеко-далеко, наверное, даже за пределами тропосферы. Юстина выпрямилась, показывая, что, в отличие от соседа, в облаках не витает, и продолжила следить за рукой учительницы, выводящей синим маркером цифры на белой пластиковой доске. Доска была совсем новая, и губка не успела оставить на ней грязных разводов. Несмотря на упорное игнорирование одноклассниками своей персоны, Юстина не могла сказать, что в школе ей совсем уж не нравится. Девочке понравилась еда в столовой, очень вкусная и нежная — папа такую не готовил. Уроки оказались интересные и не такие уж сложные — госпожа Линден старалась особенно не напрягать маленькие головки. На перемене Юстина обнаружила в углу кабинета живой уголок — клетку со смешными пушистыми не то хомяками, не то морскими свинками. За ними девочка наблюдала, в то время как одноклассники с радостным визгом носились по коридорам, устраивая шутливые потасовки. Юстина никогда не была любителем активных развлечений, но стоять у стены в рекреации и наблюдать ей было скучно. Девочка ещё не понимала, насколько ей помог Манфред, научив не скучать в одиночестве — не понимала и страдала, почему у нее до сих пор, на второй день учебы, нет товарища! По характеру своему, открытому и дружелюбному, девочка не была склонна к уединению. Юстине нравилось быть в компании, а в школе она чувствовала себя невероятно одиноко. И если бы не это противное чувство, куда худшее, чем зубная боль, Юстина бы даже не хотела возвращаться домой. Домой, где ждали люди, которые её никогда не разочаровывали. Рядом с Устином и Манфредом было куда лучше, чем с толпой совершенно незнакомых людей, с которыми зачем-то полагалось общаться. Одно Юстине нравилось — учёба. Если заметить, как внимательно девочка слушала и как аккуратно вела тетрадки, ей оставалось совсем немного, чтобы стать настоящей ботаничкой, с которой уж точно никто не стал бы дружить. У неё перед глазами стоял пример Устина, который ни с кем не дружил, не встречался, и, почти не вылезая из дома, был доволен жизнью. Другое дело Манфред — ему постоянно кто-то назначал встречи. Но Юстина чувствовала, что папа одинок так же, как она. Ведь он оставлял её с Устином ради встреч с людьми, такими же далёкими ему, как далеки были Юстине её одноклассники. В школе предстояло учиться, самое меньшее, десять лет, и, хоть Юстина этого не знала, она не чувствовала себя уверенной в том, что школа будет таким же временным явлением в её жизни, как садик. Пока она, счастливая душа, не ощущала рутины в необходимости вставать каждый день ранним утром и проводить в стенах школы несколько часов. Как бы тоскливо ей не было здесь, в глубине души Юстина радовалась новым, ещё не успевшим приесться, впечатлениям. Она глядела на страницы учебника и уже думала, как дома объяснить Устину и Манфреду, если он не будет занят, чего интересного сегодня было. Но в этом рассказе отсутствовал самый важный пункт, про то, как к ней относились учителя и одноклассники. Говорить про них было бы так грустно, что Юстина беспощадно этот пункт вырезала. «Лучше рассказать про омлет», —решила девочка и насупилась, ожидая, когда смолкнет дребезжащая трель звонка. Юстина ещё не очень осознавала, чем отличаются умалчивание и ложь — ей все виды искажения истины казалось одинаково негодными для использования в обычной жизни. Но сегодня, да и потом пришлось бы лгать и умалчивать. Лишь бы Устин и Манфред за неё не переживали. Юстина неуклюже взвалила на спину ранец, натиравший плечо перекрученной лямкой, и поплелась в гардероб. Другие дети бежали, сломя голову, даже девчонки, но Юстина никогда не бегала. Только на физкультуре, где все дети, набегавшиеся на перемене, с таким усердием изображали слабость, что вялые движения девочки в очках оставались без внимания учительницы. Та, по сравнению с другими учителями бывшая образцом стройности, детей не гоняла — да и зачем, если спорт был занятием из прошлых времён? Натянув лёгкую курточку приятного светло-жёлтого оттенка — Манфред терпеть не мог розовый и дочери привил стойкое отвращение к этому цвету — Юстина вместе с остальными детьми направилась к выходу. Устин обещал ждать её во дворе, но девочка немного растерялась при виде взрослых, которые толпились в вестибюле и гардеробе, помогая своим детям одеваться и попутно выспрашивая их о чём-то. Дети, чьи родители не дали им даже самостоятельно выйти из школы, выглядели так, будто стыдились за взрослых, любовно тормошащих своих чад. Юстине тоже не хотелось, чтобы с ней так обращались на людях. С нежностями она терпела до дома. В этот раз она увидела Устина сразу, как только вышла за двери школы. Он стоял, прислонившись к высокому забору из чугунных прутьев и рассеянно смотрел по сторонам. Юстина помнила, что даже в очках Устин видит плохо и на небольшом расстоянии, но не удержалась, чтобы не помахать ему. — А вчера тебя другой встречал, — раздался у неё за спиной голос одноклассника, тоже вышедшего ждать своего родителя. Девочка испуганно оглянулась, и, даже не разглядев лица того, кто в будущем должен был вырасти в задиру, едва ли не кубарем кинулась с лестницы и побежала через двор со всех ног. Затормозив у ног слегка удивлённого Устина, она почувствовала, что задыхается — в точности как парень, когда проходил десяток метров, не давая себе передышки. Маленькое сердечко стучало так, будто, подвешенное на верёвочке, билось о ребра, а не сидело в уютном уголке между лёгких. Отдышавшись, Юстина снизу вверх посмотрела на юношу — обширный живот того немного закрывал вид на лицо, но девочка и без этого знала, что её рады видеть. Вот только она почему-то не испытывала радости. Слова одноклассника показались Юстине невероятно обидными — она вдруг поняла, за что именно её так невзлюбили. Поэтому она в хмуром молчании вложила ладошку в мягкую, как синтепоновая игрушка, ладонь Устина, и молчала до тех пор, пока не вышли за пределы школы. Устин хорошо понимал её и не говорил, ожидая, когда Юстина его спросит. И с готовностью ответил согласием на вопрос: — Можно я тебя кое о чём попрошу? Убедившись, что Устин согласен, Юстина озвучила просьбу так тихо, что юноше пришлось к ней наклониться: — В следующий раз, встреть меня, пожалуйста, не во дворе, а вот здесь. У этого кустика с белыми ягодами, хорошо? — Это снежноягодник, — Устин почему-то решил тоже прошептать. — Ладно. Устин хотел спросить, кто толкнул Юстину на это решение, но вид насупленного настороженного личика заставил его промолчать. Парень и девочка неторопливо двинулись к дому. Настолько неторопливо, что расходившиеся по домам дети с родителями едва ли не больших объёмов, чем Устин, даже обгоняли их. — Мне тогда тоже нужно тебя предупредить об одной вещи, — нерешительно произнес Устин, притягивая к себе засмотревшуюся на качели Юстину. Та тяжело вздохнула, чтобы насладиться видом нехитрых аттракционов детской площадки, лежавшей у них на пути, и вяло поинтересовалась: — Что это? Поглощенная раздумьями о странных словах одноклассника, она не понимала, почему Устин так волновался, перед тем как начать сбивчиво объяснять: — Милая, ты же знаешь, что твой папа сейчас серьёзно работает? — Знаю. Он пишет книгу? — Да. Так вот, он боится получить плохой результат, поэтому ему надо проводить за работой гораздо больше времени. Так получается, что папа не сможет забирать тебя из школы и приводить тоже. Готовить еду он тоже не будет, но это тебя не касается. И, я так понимаю, выбираться куда-то все вместе мы не сможем ещё долго. Поэтому, если папа станет проводить с тобой меньше времени, не обижайся на него, ладно? — Устин говорил таким жалобным тоном и с таким скорбным видом поднимал светлые брови, будто это он посвятил всё своё время книге, а не Манфред. — А когда всё вернётся, как обычно? — спросила Юстина вместо того, чтобы пообещать не отвлекать отца от работы. — Ну, когда он закончит книгу, — надо было произнести это твёрдо, но Устин смог лишь предположить очень неуверенным тоном. Стараясь загладить свою оплошность, он остановился посреди улицы, и, грузно приземлившись на одно колено перед хмурой недоумевающей Юстиной, затараторил: — Но это не означает, что мы бросим тебя одну! Нет, мы с Манфредом договорились, что, пока он не закончит книгу, заниматься твоим воспитанием буду я! Ты же не против? — Не против, — растерялась Юстина, дергая юношу за руку, чтобы он встал. В этот момент ей сделалось так же стыдно за Устина, как детям, которых одевали родители. — И я очень рад, что мы с тобой сможем узнать друг друга ещё немножко ближе. — Улыбнулся Устин, с кряхтением поднимаясь, и шутливо предложил, — хочешь, я прямо сейчас буду тебя воспитывать? — Давай, — Юстина ответила на его улыбку слабым движением губ. — А как ты будешь это делать? — Вот так, — Устин взял её на руки, чего прежде никогда не делал, и поцеловав в нос взвизгнувшую от неожиданности девочку, нежно прибавил: — Я тебя люблю, милая. — Я тебя тоже, — выдохнула смущенная Юстина, обнимая парня за шею. — Как папу, только чуть поменьше. Смотреть вниз с высоты его роста было немного страшно, но Устин долго не выдержал и поставил её на землю. До дома оставалось совсем недалеко. Манфред никогда не затягивал с выполнением своих обещаний. Устин и Юстина поняли это, когда, вернувшись, застали его в кабинете, печатающим что-то с крайне отстранённым видом. Отвлекать его значило глубоко оскорбить литературу за всё её существование, отчего парень и девочка решили дождаться, когда Манфред освободится и сможет с ними поговорить. Чувствуя себя не в своей тарелке из-за отсутствия внимания любимого, Устин, и без того нервничавший весь день, дал грусти захватить себя. Он накормил Юстину обедом, помог ей сделать уроки, но всё это время толстое румяное лицо в ореоле светлых волос сохраняло такое выражение, будто владелец этого тела находился далеко-далеко. Юстина не интересовалась, почему её дорогой названый братец так печален. Это было бы невежливо, да, и в конце концов, глупо. Ведь причиной этой тоски был Манфред, по которому девочка начала скучать уже сейчас, когда тот находился в соседней комнате, но давал о себе знать лишь стуком клавиатуры. Он работал на ноутбуке, не подключая его к сети. Чтобы ни на что не отвлекаться. Стук неуклюжих пальцев об клавиши был таким же спорым и прерывистым, как сильный летний дождь, чьи тугие струи упруго ударяются о землю, а на воде обращаются в пузыри, лопающиеся со стеклянным звоном. Иногда стук затихал, и тогда Юстина открывалась от тетрадки, невольно проникаясь состоянием отца, который обдумывал следующее предложение, задерживая пальцы, готовые писать дальше, в опасной близости от клавиш. Юстина слушала этот стук, такой же монотонный и успокаивающий, подобно шелесту дождя, и не могла вспомнить, когда Манфред был так же сильно занят работой, как этой осенью. Раньше, как помнила девочка, папа всегда находил время и поиграть с ней, и поработать, но такого, чтобы он совсем ушёл от них к книге, точно не было. Ей казалось, что если папа будет так усердно работать, книга получится огромной. Страниц на пятьсот, а то и тысячу, хотя таких огромных цифр в школе ещё не проходили. Однако Манфреду, который дал себе слово хотя бы один день ни на что не отвлекаться, чтобы задать соответствующий старт для работы, было совсем не до мечтаний. Он считал себя автором, который смело может браться за любой жанр, не боясь провала, но за несколько лет, что писал липофильские рассказы в качестве приложения к журналу дамских мод, совершенно потерял форму. У Манфреда выходили безупречные описания, настолько прекрасные, что оказывались в ущерб остальным двум пунктам, такими важными для написания хорошей книги. Господин Кэйсер знал об этом недостатке своего творчества, и признавал, что диалоги у него выходят откровенно неестественными, а сюжет не блещет оригинальностью. Издатели говорили ему то же самое, но Манфред никогда не отчаивался и не бросался в пучину саморазрушения. Он знал, что его книги хороши, и любил их так же сильно, как Юстину. Но как бы не была сильна любовь к занятию, избранном Манфредом стезей, он не мог не признаться себе, что с тех пор, как Юстина пошла в школу, писать он стал хуже. Мысли витали не вокруг героев книги, а вокруг девочки, за которую он не в шутку переживал. Молчаливость и грустный вид обычно жизнерадостной дочки не давали ему покоя, и вместо того, чтобы работать над книгой, Манфред мог подолгу щуриться на мерцающий экран и через силу писал с таким трудом, будто он пытался выжать воду из камня. Но чем сильнее становилась тревога за Юстину, тем упорнее Манфред отнекивался от истинной причины того, почему ему изменила муза. Он сваливал свою неспособность писать на осеннюю хандру, на недомогания, плохой сон, но только не на то, что действительно занимало его мысли. Желая полностью абстрагироваться, лишь бы остаться лицом к лицу с персонажами, он сделал всё, чтобы Устин и Юстина могли заниматься учёбой и не думать об отце и возлюбленном, который их бросил. Для исполнения этого плана Устину было куплено вертящееся кресло, куда юноша мог спокойно поместиться и не опасаться, что мебель под ним рухнет. Манфред постарался обеспечить любимому полный комфорт, лишь бы тот согласился взять на себя воспитание Юстины. Но Устин согласился бы на это и без кресла. Ведь он любил девочку и точно не сделал бы ей плохого. «Да и Юстина вроде как рада обществу своего второго отца, — успокоил себя Манфред, в очередной раз прерываясь. — Вот только меня настораживает, что она попросила его не появляться у школы. Это же не просто так. Юстина не хочет, чтобы его увидели другие дети. Значит ли это, что она успела чем-то не угодить своим одноклассникам?» Он проморгался, не отводя взгляда от раздражительно мигающей палочки курсора и понял, что забыл, о чём хотел написать в следующем предложении. «Может, я вообще ничего не хотел там писать, и работу стоит закончить. Но я же дал себе слово, дал... Надо написать хотя бы страницу, — упрекая и одновременно жалея себя, сокрушался Манфред. — Но что со мной случилось? Почему раньше я мог написать три страницы за день, а теперь не могу даже одной?» Будь он одной из тех девочек, которые писали про строгую мужскую любовь на сайте, где сам Манфред публиковался, когда ещё не был писателем, он бы расплакался от злости на собственную голову, неспособную придумать такое, что действительно бы захватило его. Ведь раньше он писал так быстро и хорошо потому, что любил то, о чем писал. Но разве ему не нравится сюжет для романа? «Нравится. Тогда почему же я не пишу?» — в очередной раз задал себе Манфред вопрос, на который не знал ответа, и, разогнув захрустевшую шею, решил устроить перерыв. Всё равно бы сегодня он не написал бы больше. Значит, настало время донимать своими жалобами на отсутствие вдохновения окружающих. Зная, что Юстина сейчас делает уроки и будет не очень полезно отвлекать её, неприученную ещё к дисциплине и порядку, Манфред зашел в комнату Устина, по-прежнему делая это так, будто заходил в свою комнату, а не на чужую территорию. Устин эти два года, что жил в квартире работодателя, ни разу не ворчал, что у него отбирают личное пространство, но выглядел не слишком довольным, когда Манфред заходил к нему без предупреждения. Мужчина же, помнивший, как работает принцип о ребенке, тихо сидящем в своей комнате, не мог приучить себя спрашивать разрешения, прежде чем входить. Пусть он очень уважал близких, но не видел смысла в том, чтобы дать им посидеть в одиночестве несколько часов. У Устина и Юстины не было запретных увлечений, которых Манфред бы не одобрял. Юстина любила возиться с карандашами и даже красками, и Манфреду, обладавшему довольно тонким художественным чутьем, но не умевшему рисовать, было ясно, что эту наклонность нужно развивать и поддерживать. Устин иногда что-то пописывал, но читать не давал, хотя Манфреда терзал невероятный интерес к произведениям любимого. Обладай он бесцеремонностью матери Устина, которая не постеснялась отыскать тетрадку, где младшенький писал совершенно безобидные рассказы, юноша не простил бы его до конца жизни. У Манфреда не было не малейшего желания высмеивать невинное и полезное для редакторской работы занятие, как поступила госпожа Ланзо. Наоборот, мужчина ужаснулся, узнав от Устина об этом безобразном поступке его матери и вспомнил, как в юности, когда он только открыл в себе литературный дар, окружающие подняли на смех начинающего автора, надеясь отбить у него желание творить. Мафред, скрытный и упорный, поклялся, что никогда больше даже не задумается о литературе, а на самом деле принялся писать ещё больше и упорнее. Ему хотелось сравняться с настоящими писателями хотя бы в стиле. Вынужденный большую часть жизни даже не заикаться о хобби, Манфред не чувствовал себя в безопасности даже тогда, когда оставался в доме совершенно один. Постоянный страх оказаться застигнутым на месте преступления заставлял молодого писателя всеми способами изображать, что он ни в коем случае не творческий человек. Вести двойную жизнь, когда можно одновременно иметь поклонников и не беспокоиться за сохранность инкогнито, Манфред в те годы не догадывался. Зато он старательно игнорировал всякие творческие организации в институте, куда поступил на делопроизводителя – чтобы уж точно никто ни о чем не догадался. Обладая броской внешностью, которая почему-то крайне часто встречается у креативщиков – Манфред терпеть не мог это слово - он честно пытался делать вид, что ровно ничего такого не представляет. Но теперь, состоявшись и как и писатель, и как человек, он дал себе слово, что никогда не будет издеваться над хобби своих любимых. Устин и Юстина не должны были вздыхать с облегчением, когда он уходил из дома. А дома Манфред находился практически всегда, не считая встреч с редакцией или литературных вечеров, которые он, как член городского союза писателей, был обязан посещать. Когда писатель ещё не познакомился с Устином, то брал на собрания и вечера дочку – Юстина даже в три года понимала, что это невероятно серьезное мероприятие, и вела себя очень прилично, даже чинно для такой маленькой особы. После смерти Одилии Манфред смог вернуться к литературе. Ему очень повезло, что новые деньги ввели именно в этот момент, иначе бы он был вынужден искать скучную работу в унылой конторе, куда его не взяли бы. Ведь время, которое мужчина мог бы потратить на построение карьеры, он посвятил уходу за беспомощной женой и маленькой дочкой. Поэтому в тридцать семь лет Манфред занялся творчеством. Устин, оказывается, покончил с занятиями. Уставившись в телефон он сидел на кровати и одновременно лакомился пончиками. Вокруг губ налипли разноцветные пятнышки глазури, сахарной пудрой припорошило розовые щеки. Манфреду так и захотелось откусить немножко от этого чудесного кондитерского изделия. Любовь Устина к сладкому невероятно умиляла мужчину, который больше всего на свете любил солёное и жирное. Было в этом что-то детское и милое, хотя Устин всегда очень смешно обижался, стоило Манфреду начать воспринимать его, как ребёнка. Устин встрепенулся, услышав знакомые шаги, и зачем-то отбросил телефон на подушку. Наверное, по старой привычке. — Не бойся, мне не интересно, — успокоил его Манфред, присаживаясь рядом на кровать, которая, казалось, выдерживала их совместный вес только чудом, а не в силу стального каркаса. — Борозди интернет, если всё сделал. Ты же готов к занятиям? А то смотри, буду у тебя уроки проверять, как у Юстины, хоть я и отдал её тебе на воспитание. Кстати, как она, справляется? Устин, с трудом научившийся не краснеть, когда Манфред хотя бы просто брал его за руку, вспыхнул и опустил глаза на полупустую коробку с пончиками. — Да, я всё сделал, — прошептал он, поднимая на Манфреда голубые глаза, смотревшие так же преданно, как два года назад. — А Юстина молодец, у неё всё получается. Не беспокойся за нас. У тебя-то самого дела идут? Пишется? В ответ Манфред отмахнулся с видом человека, не желающего грузить собеседника своими горестями, но с удовольствием бы поговорившего о них, и взял пончик. Устин часто заказывал их в соседней пекарне. Пончики были восхитительны — сладкие, покрытые толстым слоем липкой глазури и сочащиеся маслом — но лучше Манфреду не стало. «Только поесть у меня всегда получается», — вздохнул он про себя. — Выглядишь измученным, — мягко констатировал Устин, прижимаясь к Манфреду всем своим большим и очень мягким телом. — Может, устроишь себе перерыв? Он положил голову на плечо Манфреду — светлые волосы приятно щекотнули шею — и, милуясь, обнял руку любимого чуть пониже плеча. Юстина тоже часто так делала. Писателю показалось, будто толстое ватное одеяло вдруг обрело жизнь и решило его приласкать. Только было это одеяло взаправду живое и тёплое. — Я за этим и пришёл, — улыбнулся Манфред, оборачиваясь к Устину, не сводившему с него влюблённого взгляда. — Не поможешь мне расслабиться? — С удовольствием. Вот только Юстина... Вдруг она что услышит? — Я запру дверь. Манфреда не смущало, что из-за их с Устином размеров не выходило ничего, кроме неуклюжего трепыхания на кровати. За два года они научились заниматься любовью, как могли, но большую часть прелюдии занимало внимательное изучение складок и выпуклостей друг друга — это было куда занимательнее, чем нехитрые ласки, о которых Манфред лишь догадывался, а Устин и вовсе не знал. В молодости, задолго до встречи с Одилией, Манфред часто встречался с разными девушками, но был столь груб с ними, что каждый раз, вспоминая молодость, хотел пристыдить себя прежнего. Устин же до сих пор оставался по-юношески ненасытным. Целовался он отменно. Прикусывая в поцелуе его пухлые, невнятно очерченные губы, Манфред думал, будто ест упругий мармелад. Он уже привык сравнивать всё с едой, хотя сравнения использовал редко. Целуя Устина, мужчина закатывал светло-синюю футболку юноши, пытаясь её снять, но та сидела плотно, как пришитая. Надо было бы купить новую, пусть Манфред и не представлял, где можно найти настолько большие размеры. Ему до сих пор мнилось, будто в магазинах продаются вещи только для подиумных моделей, больше похожих на жертв голодовки. Хотя, покупая любимому обновки, мужчина иногда находил на вешалках вещи такого размера, какой и вообразить себе было невозможно. «Подумать только, и кто-то считает это тесным!» — Снимая футболку, Манфред вдруг вспомнил, как однажды в магазине видел невероятно толстую женщину, которая приехала на скутере и не смогла втиснуться ни в одну модель. Разумеется, такая персона не пожелала остаться без внимания и устроила скандал по поводу отсутствия в магазине ещё больших размеров. Манфред, выбиравший для Юстины пижаму, даже испугался, слушая, как дама непостижимых уму объёмов, не пытаясь подняться со скутера, ругалась с кассиршей и неистово размахивала при этом руками. Плечи женщины так разбухли от жира, что казалось, будто у неё есть крылья. Манфред сморщился, прогоняя неприятное воспоминание, которое, без сомнения, впечатлило бы его любимого на всю жизнь. К счастью, Устина тогда с ним в магазине не было. Устин терпеть не мог ходить по магазинам. Особенно по женским, где Манфред любил закупаться. Писателю же перебирать дорогие ткани было так же приятно, как гладить любимого — пусть он и не озвучивал напрямую своих фетишей. Ему, любившему только Устина, было сложно называть себя липофилом — да и как, если фигуры не только окружающих, но и себя вызывали у Манфреда неприязнь. Где-то глубоко сидел он прежний, считавший, что нет ничего красивее, чем стройная подтянутая фигура. Прежний Манфред посмотрел бы на возлюбленного с сочувствием, исполненным нескрываемого отвращения. На своё тело он смотрел именно с таким ощущением, помня, каким спортивно-подтянутым был. Сколько бы времени не прошло, Манфред порой жалел, что согласился взять у Одилии её килограммы. Можно было бы отдать Устину семьдесят тысяч граммов, составлявших постоянное состояние Манфреда, но мужчина понимал всю бесплезность этой мысли. Во-первых, Устин ни за какие коврижки не хотел толстеть дальше привычного "без десяти двести" — проблем со здоровьем ему и так хватало, а во-вторых, не перед кем красоваться стройным телом атлета. Да и возраст не тот, чтобы ставить внешность выше ума. В конце концов, накачанный писатель — писатель неправильный. Молодой голодающий литератор должен быть тощим, как щепка, а состоявшийся автор может позволить себе вести сидячий образ жизни и не беспокоиться, если растолстеет. Середины не дано. Манфред, всегда бывший крупным, ощутил себя в своей тарелке только тогда, когда стал карточкой Одилии. «Проще признаться, что у меня есть фетиш на худобу, как у одного моего старого персонажа», — вздохнул Манфред, заваливая тяжело дышащего Устина на кровать. Действовать надо было осторожно — в соседней комнате делала уроки Юстина, и если бы взрослые издали хоть звук, она бы точно что-то услышала, и объяснить ей всю правду было бы сложно. Девочка знала, что Устин с Манфредом любят друг друга, но чем они занимались наедине, рассказывать не стоило. Устин, распластавшись под тяжестью собственного веса — лежать на спине ему было тяжело, и Манфред это знал — издал невнятный полустон, едва возлюбленный попытался устроиться рядом. На персон их габаритов этой двуспальной кровати категорически не хватало. «А может, и нет у меня никакого фетиша», — задумался Манфред, упорно закатывая и без того задравшуюся футболку, чтобы собрать полную горсть жира на животе Устина. Как у многих мужчин, живот юноши был упруго-плотным, тугим — но это чуть заметно ощущалось под колышущимися складками. Мужчин нужно как следует раскармливать, чтобы добиться такой мягкой пышности — Манфред давно это понял, но ни разу не кормил Устина силком. Да и юноша не испытывал желания есть до полного изнеможения. Зачем, если можно было набрать вес, предложив перевести на себя аванс за новую книгу? Но любимого Манфред жалел, хотя с каждым годом становилось тяжелее носить накопления, пусть он пытался держать мышцы в тонусе и не слишком раскисать. Чего уж говорить об Устине, гораздо более слабом, чем Манфред. Когда они познакомились, Устин состоял из одних костей, обтянутых кожей, а мышцы, если имелись, были дряблыми, как каша. Теперь мягкая молочно-белая кожа, моментально сгоравшая на солнце, растянулась, распираемая изнутри слоями жира, но теперь Манфред не удивлялся, что Устин начинает задыхаться и просить остановиться раньше и чаще, чем старший товарищ, хотя должно было быть наоборот. Манфред как-то предложил ему несложные упражнения, не требовавшие большой затраты сил, но Устин отказался. Оно и понятно, но каким бы слабым не казался любимый, Манфред наслаждался его бесформенностью. Было в этом что-то от садизма. — Никогда не думал, что деньги могут быть такими приятными на ощупь, — улыбнулся Манфред, безуспешно пытаясь завести руку на пах Устина, но сжал вместо этого рыхлое бедро. — Умеешь ты портить романтику, — пропыхтел юноша, сдувая со лба прилипшую прядь. — Я такой, да, — сочные губы Манфреда, любовавшегося Устином, слегка приподнялись. — А ты моя булочка. Слипшиеся кончики прядей были ярко-жёлтыми, хотя летом Устин выгорел до золотисто-белого. Всё же, он был симпатичный молодой человек. А то, что у него нос немного длинен, так это даже мило. Манфред, глядевший на всех людей, кроме себя, глазами художника, знал истинную ценность таких неправильных черт. — Знаешь, я очень благодарен тебе, — внезапно заговорил он, упершись локтем в подушку так, чтобы склониться ровно над лицом Устина, — что ты согласился помочь мне. Правда, мне немного грустно, что я вынужден так сделать и не проводить с вами столько времени, как раньше. Но это было нужно. — Ты говоришь таким трагическим тоном, будто уезжаешь в командировку на год, а не пишешь книгу, находясь в одной квартире с нами, — Устин ответил шутливым упрёком, но по потерянному выражению глаз за очками было понятно, что он совсем не рад. — Если бы я писал по три страницы в день, как раньше, я бы закончил эту книгу за месяц, — возразил Манфред, тяжело вздыхая. — Манни, но если целый день писать, голова вспухнет. Ты бы хоть перерыв делал. — А сейчас я одну страницу за день с трудом из себя выжимаю, — не успокаивался Манфред. — За день! Тут не месяц нужен, а целых три. А книгу надо сдавать в январе. У меня ощущение, что я её никогда не напишу. — Всё ты напишешь, — чувствуя себя неловко оттого, что приходится успокаивать старшего, Устин потрепал склонившегося над ним возлюбленного по волосам. Манфред с грустной улыбкой лёг рядом. Стало теснее. — И вообще, если ты сделал перерыв, так отдохни полноценно. Давай сходим прогуляться. Или в кино. Юстину с собой возьмём! Тебе надо переключиться! — Ты так думаешь? — глухо спросил Манфред. Сложив руки на груди он смотрел в потолок такими уставшими, пустыми глазами, что Устину сделалось страшно. — Да. Вставай, и пойдём отдыхать. А страницу ты обязательно напишешь, я тебя знаю. — Ладно. Позови Юстину, мы в парк пойдём. И зайдём ещё куда-нибудь. — Ну вот это уже по-человечески, — прокряхтел Устин, сползая с кровати. — А то мне смотреть больно, как ты себя мучаешь. Манфред хотел сказать, что он вовсе не издевается над собой, а во всем виновата книга, но Устин уже вышел. Шестым чувством Манфред догадывался, что никакой отдых ему не поможет — едва вернувшись с прогулки, он засел за ноутбук, ощущая ту неприятную тяжёлую пустоту, что всегда давит на сердце в отсутствие вдохновения, а с сердцем у Манфреда давно был непорядок. Запускать и книгу, и здоровье совсем не хотелось, но приходилось жертвовать временем, которое можно было бы потратить на что-то более приятное, чем бесплодное сидение за работой. Процесс двигался, но так медленно, что будь Манфред человеком более вспыльчивым, давно бы выместил злость либо на скромной обстановке комнаты, либо на родных. Но Манфред зачем-то сохранял спокойствие, хотя порой его терзало невероятное желание кричать от отчаяния. Тогда он принимался злиться за себя, и работе это не помогало. Страницу он написал, но лучше не стало. Так он писал, чувствуя, как жизнь проходит мимо, в то время как у Юстины и Устина эта жизнь била ключом. "Подружкам", как любовно дразнил Манфред любимого и дочку, скучать было некогда. В перерывах между парами Устин крутился на кухне, чтобы никто не оставался голодным. Хозяйка из юноши была никудышная — Манфред, хоть и старался держаться подальше от дел, замечал, что домашнюю еду ест только Юстина. Другую ей было нельзя, хотя Устин, в течение дня перебивавшийся пончиками, пиццей и бургерами, всегда с ней делился. Вредную пищу девочка обожала. А Манфреду, которому плохое настроение отбивало аппетит, приходилось довольствоваться остатками из холодильника. Мужчина очень жалел, что не может есть за работой мясо, да и жаль ему было засорять крошками ноутбук. Это Устин ничего не жалел. Он водил Юстину в школу, делал с ней уроки, как-то умудряясь не хватать хвосты в институте — Манфред не интересовался его успехами, но все три месяца, что он не высовывал носа из своей комнаты, больше всего хотел поговорить с дочерью. Ведь она по-прежнему ничего не рассказывала о школе. Из обрывочных новостей, приносимых Устином, мужчина догадывался, что учёба несложная, еда в столовой вкусная, в живом уголке смешные хомяки — и больше ничего. С кем Юстина дружит, нравится ли ей кто — этого не знал даже Устин, которому девочка порой доверяла больше, чем отцу. Манфред бы и сам пристал к ней с расспросами, если бы не работа — но вид Юстины, не жаждавшей общения, заставлял мужчину вести себя подобно воскресному отцу. Чем сильнее сближались Устин и Юстина, тем больше Манфред чувствовал себя чужим им. По-хорошему, надо было обрывать контакт с этим серьёзным издательством и возвращаться к прежней жизни и к"Модной булочке" с привычным репертуаром. Однако книга занимала все мысли Манфреда — она преследовала его днём и ночью, как кошмарный сон, и сколько бы мужчина не писал, до концовки оставалось как пешком до Луны. Он хотел закончить книгу только ради того, чтобы снова быть вместе с любимыми. Продолжаться так вечно не могло — Манфред осознавал это и готовился к тому, что рано или поздно ему придётся оторваться от работы ради помощи тем, кого он так любил. Как-то раз, уже зимой, когда в начале вечера сделалось так темно, что ни зги за окном не видно, Юстина топталась на пороге комнаты Устина, всё не решаясь зайти. Юстина не боялась своего брата-отца — она так и не могла понять, кто для неё папин любимый — но что-то подсказывало ей, что трогать парня не следует. И она была бы рада не отвлекать его и пойти в комнату дождаться, когда Устин сам придёт пожелать спокойной ночи и, если повезёт, что-то почитать. Но в руках девочки был учебник и закапанный слезами черновик с задачей по математике, которая никак не соглашалась решаться. Юстина уже и пробовала метод самого Устина, который тот ей подсказал — представить вместо скучных гвоздей что-то вкусненькое, что надо посчитать — но даже так голова отказывалась соображать. А потому, постояв ещё чуть-чуть, Юстина тихонько переступила порог комнаты. Маленькое, узкое помещение от пола и до самого потолка было заполнено неподвижными высокими тенями. Устин ещё с обеда сидел здесь, не включая большого света, так что теперь хоть немного освещал пространство только перегревающийся ноутбук со стёртыми  кнопками. Сейчас они тихо щёлкали, жалобно продавливаясь под толстыми пальцами, уже начинающими промахиваться, от чего тихие постукивания превращались в раздражённую дробь. У парня уже болели покрасневшие глаза, едва видные между нахмуренным лбом, выступившим испариной, и нервно вздрагивающими щеками. Где-то глубоко внутри рычал пустой желудок, но незаконченная работа, которую сдавать позднее завтра уже было нельзя, надёжно приковала парня к стулу, так что тот не мог даже включить свет, не говоря уже о том, чтобы дойти до кухни и взять еды, если вообще не заказать её. Разложенные по всему столу справочники угрожающе раскачивались от лёгкой вибрации, так что Юстине было страшно, как бы те не упали, погребя под собой и её, и даже Устина. Приблизившись к столу так тихо, как она только могла, девочка остановилась, надеясь, что Устин сам её заметит. Но тот продолжал смотреть в экран, раздражённо кривя губы. — Устин, — не пытаясь сдержать голос, дрожащий от слёз, позвала она и обняла большую мягкую руку. В ответ парень только мотнул головой и вырвал руку из слабой хватки. — Я задачу решить не могу, — тихо объяснила девочка, обиженно насупившись: Устин до этого не отказывал ей в роли подушки. — Ну и что? — проворчал тот осипшим голосом, даже не поворачивая к ней головы. — Помоги мне. Пожалуйста, — протянула девочка тетрадку, закрывая парню всю клавиатуру. — Не могу, я занят, — скрипя зубами, ответил он и оттолкнул маленькую ручку. — Попроси лучше папу. — Папа тоже занят и закрылся, —продолжила канючить Юстина. — И он говорил, чтобы я у тебя спрашивала, помнишь? — Для убедительности она даже притопнула ножкой, но этот жест, безотказно работавший на Манфреде, не подействовал на увлечённого работой Устина. — Помню, — стараясь не смотреть на стоявшую у самого кресла Юстину, скрипнул зубами Устин. И без того едва терпящий этот день, он уже начинал жалеть, что не догадался запереть дверь. — Помоги, пожалуйста, — снова сунула девочка учебник. — А то мне поставят плохую оценку, и госпожа Линден решит, что я глупая! — воскликнула она и сама испугалась. — А если я сегодня не закончу, то мне влепят незачёт и могут потом вообще выгнать, если ты меня ещё пару раз так отвлечёшь! — вдруг взорвался Устин, вскакивая на ноги. Колыхнувшийся живот толкнул Юстину, и та, не сумев устоять, с писком завалилась на спину, ударившись об угол кровати, хоть и приземлилась на матрас. — Но папа говорил, — зажмурившись от страха, прошептала Юстина. Спина болела, но плакать, чтобы разжалобить Устина, было бесполезно. Он злился, и девочка, испуганно глядя на перекошенное красное лицо, вспомнила, что парень никогда на неё не ругался. — А я тебе сейчас говорю, что не могу тебе помочь! У меня самого дела, а ты даже не спрашиваешь, могу ли я сейчас отвлечься! — в голосе парня появились первые истерично-визгливые нотки. — Что у вас здесь? — неожиданно раздался за дверью густой голос, в котором явственно слышалась раздражённая вибрация. Они помешали Манфреду работать. — Ничего, — сжав зубы, ответил парень и сел в кресло, не посмотрев на загородившего дверь Манфреда. Перепуганная Юстина только закивала головой и поспешила выскользнуть в коридор мимо отца, который уступил ей дорогу, чтобы девочка не стала свидетелем жестокой сцены. Решить задачу у неё всё равно бы не вышло. — Ну уж нет, — оставшись с возлюбленным наедине, негромко начал Манфред, делая ещё шаг вперёд. Он не позволял себе повышать голос, когда чувствовал приближение припадка гнева. Наоборот, говорил гораздо тише обычного. Устин, не заметивший грозного предупреждения, показательно отвернулся, делая вид, что что-то печатает, хотя всё его раздражённое нутро было готово снова начать сыпать претензиями на Юстину, а теперь и на её отца. Больше всего он сейчас хотел закончить этот несчастный реферат, а не решать задачу про гвозди. И тем более ругаться с Манфредом. — Ты как с Юстиной разговариваешь? — слишком резко повернув на себя вертящееся кресло, спросил мужчина. — Она с первого раза не поняла, что я занят, — сцепив зубы, ответил Устин и потер протёршийся о край стола живот, постарадавший, когда Манфред крутанул спинку кресла. — Мог бы ещё раз ей объяснить, — Манфред склонился почти к самому лицу парня, так что тот мог ощущать, как частое дыхание шевелит прядь светлых волос на лбу. — Да и что сложного помочь ей? Дело пяти минут. Буквально! — Да нет у меня пяти минут! — взвизгнул Устин. — Теперь и ты этого не понимаешь! А Юстина, раз ей так надо, и сама может разобраться! Это просто ты её избаловал... — Во-первых, — грубо прервал его Манфред, упирая ладони в ручки кресла, за которые судорожно цеплялся Устин, — Юстина не избалована. То, что я хочу сделать её детство счастливым, а не так, как было у тебя или у меня, не значит, что я её балую. Во-вторых, за то время, что ты тратишь на выяснение отношений, можно было десять раз решить эту задачку. Губы Устина изобразили оскорблённую "О", но Манфреда это не остановило: — А в-третьих: если ты не заметил, к тебе я отношусь также, но себя избалованным ты не считаешь... — Потому что я и так всю жизнь терпел! — Устин попытался встать для убедительности, но столкнулся с Манфредом и упал обратно, отчего кресло жалобно затрещало. — Я тоже, но, почему-то, не жалуюсь, отдаю всё вам и продолжаю терпеть. Да, именно терпеть, — чувствуя готовый сорваться с губ Устина возмущённый возглас, подтвердил мужчина. — В частности, тебя и твой характер. —Мой характер? — взвизгнул Устин. —Что ж тебе в нём не нравится? — О, так тебе перечислить? — от неудобной наклонной позы и рвущегося наружу напряжения Манфред стоял уже багровый, но молчать не собирался. — Да! А то я что-то впервые от тебя о таком слышу! — в горле, не привыкшем к таким нагрузкам, уже начинало першить, однако парня это не останавливало. — Да хоть эта твоя любовь к сценам, совершенно лишним и ненужным, заметь, — внутренне клокоча, начал Манфред, опираясь о стол за спиной Устина. — Мне порой кажется, что от тебя слёз я увидел уже больше, чем от Юстины за всю её жизнь, — от позы обоим было тяжело дышать, но Манфред с каждым словом склонялся всё ниже. — Ты невозможно несдержан и вспыльчив, по любому поводу готов паниковать и кричать. Я даже не знаю, повлияла так на тебя семья, которую ты "терпел", или ты сам по себе такой истерик, не ценящий того, что другие для него делают. Каждое слово Манфред выплёвывал в лицо ошарашенному Устину, от чего его трясло так, что казалось, сейчас что-то не выдержит и развалится либо кресло, либо сам Устин. — Почему не ценю? — поймав паузу, в которую Манфред набирал воздух, вскрикнул тот. — Да и если ты не забыл, я у тебя официально работаю карточкой, так что всё это, — кивнул он на свой живот, — ты мне не подарил, а дал на сохранение! Моё же собственное состояние весит не больше, чем Юстина! — Так ты всё о деньгах, так? — глаза мужчины сузились до двух сверкающих щелей. — Значит ты даже не видишь, что кроме денег "на сохранение", — лицо Манфреда презрительно скривилось, — я по сути тебе подарил спокойную жизнь! И ей, — кивнул он на стену, за которой находилась комната Юстины, — и тебе! Только если Юстина это понимает, то ты невероятно глуп, выходит. — Ты хочешь сказать, что... — кашляя и морщась от боли в горле, начал Устин, но запнулся. — Что ты глупый истерик, — почти мирным тоном согласился Манфред, — который не работает над собой. — А ты как будто работаешь, — прошипел Устин, лишённый возможности кричать. — Да ты даже не знаешь, какая у меня была жизнь! И если ты не видишь, как я себя ради тебя изменил, то это только потому, что ты невнимателен. Ты заплыл жиром внешне и внутренне, до тебя уже просто ничего не доходит! — И что предлагаешь делать? — издевательски съязвил Устин. — Забрать с меня все средства, чтобы я смог "посмотреть"? — Я могу просто выставить тебя, — неожиданно спокойно предложил Манфред. — Ты не уважаешь ни Юстину, ни меня, не можешь мне помочь в её воспитании, по сути тратишь наши с ней семейные деньги, а теперь вот вообще срываешься на Юстину. — И ты правда это сделаешь? — лицо Устина покрылось красными пятнами. — Собирай вещи, — выпрямившись, приказал Манфред. Он не умел разводить драматические монологи на пустом месте, хотя Устин, судя по взбудораженному взгляду мокрых глаз, ждал от него именно этого. — Ты не сделаешь этого, — голос парня дрожал. Он не мог поверить в происходящее. — Сегодня можешь переночевать, а завтра у тебя есть день на сборы, — не изменившись в лице, уступил Манфред и вышел из комнаты. — Да ты! Крик Устина повис в воздухе, перейдя в дерущий горло кашель. Слушать дальше Манфред не хотел, да и у кого есть желание в таком участвовать. Он даже дверью не хлопнул. Надо было дать Устину понять, что разговор закрыт. Но игнорирование не работало — прислонившись к стене рядом с дверью своей бывшей комнаты, Манфред услышал по другую сторону двери возмущённое бормотание, прерывавшееся истерическими всхлипами. Пытался так Устин разжалобить его или привлечь к себе внимание, лишь бы высказать внезапно появившиеся претензии, Манфреду было неинтересно. Его больше беспокоила Юстина, которая могла всё это слышать. Юстина действительно догадывалась, что произошло между Манфредом и Устином, пока она плакала, забившись за высокую спинку кровати. Если бы сейчас кто-то зашёл, то не нашёл бы её. Манфред говорил тихо, и финальную фразу девочка не разобрала. Ничего хорошего от этого разговора ждать не стоило, и Юстина тихонько всхлипывала, переживая за двоих, изредка вытирая лицо кулачком. Становилось трудно дышать, горло болело от сдерживаемых слёз — девочка боялась, что папа услышит и разозлится ещё и на неё. Злых людей Юстина ненавидела во всю силу маленького сердца. И Устин был противен ей сильнее всего. Почувствовав, как вибрирует пол под тяжёлыми шагами Манфреда, она сжалась, уперев коленки в грудь и втянув в плечи растрепанную головку. Она даже попыталась задержать дыхание, чтобы папа точно её не отыскал и ушёл, дав ей пережить проблему в одиночестве. Но вдох получился неудачный, и девочка громко икнула, отчего Манфред, стоявший прямо у неё за спиной, не сдержал нервной улыбки. — Юстина, мне же сюда не влезть, — как можно ласковее попытался произнести он, видя, сколь испуганно девочка отползает в угол, как только он решил приблизиться. — Вылезай. Ты говорила, тебе задачку не решить. Давай вместе решим. Он старался говорить спокойно, но голос дрожал, готовый сорваться на крик — Юстина чувствовала, что папа не в состоянии помочь ей, и решила на всякий случай сохранять дистанцию. Закуток между кроватью, батареей и стеной казался самым безопасным местом. Отсюда Манфред не смог бы её достать. — Я сама решу, — тихо ответила девочка, из осторожности не поворачиваясь. Сдерживать слёзы она не умела, но почему-то думала, что папа не услышит истерических ноток в её голосе. Но Манфред услышал. — Ладно, — мужчина, действительно не хотевший на ночь глядя разбираться с уроками, запустил руку в карман, отыскивая носовой платок. Карман домашних брюк — кто носит дома носовые платки — оказался пуст, зато на тумбочке рядом с кроватью нашлась пачка бумажных. — Это ты из-за Устина плачешь? — пытаясь вытереть жмущейся к стене дочке лицо, деликатно поинтересовался он. Спрашивать, что случилось, было бесполезно — это Юстина дала понять в первый учебный день, поэтому Манфред решил попробовать наводящие вопросы. Они его никогда не подводили. — Да. — из-за слёз говорить получалось только шёпотом. Ругаться Манфред явно не собирался, поэтому Юстина предъявила ему распухшее, заплаканное личико, и вышла из укрытия с таким видом, будто покидала бомбоубежище. — Нашла из-за чего плакать, — немного наигранно удивился Манфред, наклонившись, чтобы вытереть выкатившуюся из глаза блестящую капельку. — Да он ни одной твоей слезиночки не стоит! Это он произнёс нарочито громко, чтобы Устин точно услышал. Намерений отца Юстина не заметила, настолько была расстроена и обижена. Манфред пытался казаться бодрым и радостным, словно ничего не произошло — так угрюмое молчание дочери не пугало его. Юстина была очень тихим ребёнком, но иногда Манфреду хотелось, чтобы она почаще капризничала, плакала и буянила, не зная, куда девать энергию. — Давай сходим погулять, — предложил он немного растерянно, наблюдая, как из-под очков Юстины выползают две прозрачные слезы. — В таком состоянии вредно сидеть дома. Солёные капельки, прочертив нежные покрасневшие щёчки, одна за другой упали с кончика грустно опущенного носа. На ковёр с дорогами и светофорами, странно смотревшийся в комнате девочки. — Давай. — ответила Юстина еле слышно. Манфред вздохнул с облегчением. Выходя вместе с Юстиной на улицу, где погода совершенно не располагала к прогулке, Манфред так и не придумал, куда они пойдут гулять. Для кино время позднее, на фудкорте слишком шумно, в парке ещё сильнее ощутится студеный ветер — глядя на Юстину, зябко подергивавшую плечами, Манфред сам начинал мёрзнуть. Под ногами мягко расступался снег — было ещё не так холодно, чтобы он скрипел. Зима была тёплая, а Манфред, любивший это время года, хотел бы по-другому пережить скучное тёмное время. Точно уж не сидя перед ноутбуком в одной позе, клещами вытягивая из себя слова и предложения. «Почаще бы выбираться из дома хотя бы так, — подумал Манфред, ненароком закладывая фундамент очередного воздушного замка. — Ведь всю осень мы с Юстиной ни разу не были вместе. Без Устина». Мужчина никогда не признавался себе в том, что предпочитает не оставаться с девочкой наедине. Крепко держа маленькую ручку, обтянутую колючей варежкой, он неохотно вспоминал два коротких года, которые они с Юстиной прожили, не видя никого другого. Няням Манфред не доверял и воспитывал дочку самостоятельно, ни разу не задумываясь, что об этом скажут другие. В союзе писателей, куда он иногда брал Юстину, собратья по перу называли его героем. Манфреду становилось неловко от таких похвал — ведь он всего лишь делал то, чтобы девочка была здорова, сыта и в меру обласкана. Вдвоём им было вполне хорошо, и жениться Манфред не собирался. После жизни с Одилией он понял, что в его отношении к женщинам есть какой-то непорядок, но особенно об этом не задумывался. Если бы Юстина попросила маму, он бы не стал долго раздумывать. Но девочка быстро забыла Одилию и нисколько не переживала из-за отсутствия матери. Манфред был для неё всей семьёй, и семьёй гораздо лучшей, чем были бы для Юстины настоящие родители. — Хочешь зайти в булочную? — вдруг предложил он, заприметив знакомую вывеску на первом этаже длинного, во всю улицу, дома. Этот дом закрывал двор натуральной крепостью. Юстина вяло пожала плечами, но под толстой зимней курточкой этого не было видно. Слезы и нервы истощили её, и девочка едва передвигала ноги. Это был первый раз, когда она шла в ногу с отцом. Но Манфреда это не радовало. «Лучше бы она прыгала вокруг меня и тянула вперёд», — с горечью подумал он, а вслух бодро произнёс: — Значит, пойдём в булочную. Ты же любишь булочки, печенька моя? Ответ он знал и так, но говорил, лишь бы поднять настроение Юстине. Выглядела она такой печальной, что у Манфреда, который старался не падать духом на глазах дочки, сводило скулы. Булочкой тут вряд ли можно было помочь, но мужчина решил начать с самого безобидного способа. В булочной, где вечером было безлюдно и тихо, зато тепло, продавали только пирожки и слоёные булочки. Взяв чай, яблочный пирожок для Юстины и мясной для себя, Манфред отправился к самому дальнему столику, чтобы их точно никто не услышал. Ему хотелось поговорить. Манфред понимал, как ужасно поступает, желая вывалить свои проблемы на голову маленького ребёнка, но поделиться отчаянием ему было больше не с кем. Поэтому, пока чай в тяжёлых белых чашечках остывал, мужчина спросил у жевавшей пирожок Юстины: — Милая, тебе точно нравится быть с Устином? Она так долго жевала, опустив глаза в чашку, словно хотела сначала придумать ложь, которая удовлетворила бы Манфреда, а потом ответить. Но в молчании не было ровно ничего подозрительного. Просто Манфред научил её, что говорить с набитым ртом — неприлично. — Нравится. Только сегодня он был злой. — промямлила она, водя пальцем по гладкой глянцевой столешнице. — А почему ты спрашиваешь? Манфред набрал побольше воздуха, собираясь сказать — больше Устин жить с ними не будет. Но возможная реакция Юстины заставила его промолчать. Боясь, что она начнёт скандалить, плакать, и просить оставить Устина прямо на глазах продавца, Манфред откусил большой кусок пирога, и теперь уже Юстина с трепетом ждала ответа. Пар от горячего чая белой пеленой подернул её очки. Доев, Манфред сначала вытер руки, затем снял с Юстины очки, и, пока она подслеповато щурилась, не узнавая отца в расплывчатой реальности, думал, какой ответ будет лучше. Лгать существу, которое самозабвенно доверяло ему, было подло. — Мне тяжело с ним, — признался он и вернул протертые очки на сморщившийся в недоумении носик дочери. — Особенно сейчас. — А почему? Говорить об этом стоило точно не с Юстиной, но Манфред не смог бы выгнать Устина, проигнорировав её мнение. Мнение обиженной девочки значило больше, чем его собственное. Юстина должна была его понять. Хотя бы примерно. — У нас очень разные характеры. — Манфред решил говорить начистоту. Откровенничать за едой оказалось хорошим выходом — отпивая чай, он мог обдумать каждое своё слово так, чтобы Юстина не расстроилась ещё больше и поддержала его. — Я спокойный, он истеричный, — переиначивая собственные недавние упрёки, продолжал он. — Ты девочка мирная, на меня похожа. А Устин на свою маму. Помнишь, какая она злая? — Мы к ней в гости ездили, — подтвердила Юстина, и, испугавшись воспоминания о госпоже Ланзо, поспешно отпила неостывшего чаю. — Таких людей, как Устин, нельзя оставлять надолго с маленькими детьми, — говоря ровным невозмутимым тоном, Манфред постепенно успокаивался. — Я доверил тебя Устину очень надолго, и теперь об этом жалею. Я слышал, как он с тобой разговаривал. — И что ты хочешь сделать? — испуганно спросила Юстина, наклоняясь так, что поверх её чашки Манфред увидел два уставившихся на него голубых глаза. У Устина глаза были такого же цвета. — Я хотел узнать, не будешь ли ты против того, чтобы Устин какое-то время с нами не жил. Резать правдой по живому было бы жестокостью к девочке, до сих пор любившей Устина, и Манфред решил приврать. Юстина часто заморгала, пробуя сдержать слёзы — она никогда не плакала в общественных местах — и негромко воскликнула: — Я против! Я не дам тебе его выгнать! Манфред поперхнулся чаем, и поняв, что девочка всё слышала, постарался совладать с собой, прежде чем возразить: — Ты его любишь? Но он же тебя обидел. — Обидел. — строго подтвердила Юстина. — Ты же тоже сердишься на меня. Иногда. — Но заметь, я никогда не повышал на тебя голос, — возразил Манфред и сжал пирог так, что на свежем тесте появились вмятины. В этот момент он забыл, что говорит с маленьким ребёнком. Продавец начал поглядывать на них с подозрением, но Манфред сидел к нему спиной. Юстина замолчала, чтобы доесть пирожок. Манфред видел: ей уже ни до еды, ни до разговоров, и решил помолчать. «В самом деле, Юстина права, — задумался он, с нежностью глядя на дочку, жующую с таким видом, что становилось её жалко. — Устин не виноват, но лишь частично. Он, хоть и истерик, довольно нежный и любящий. Юстину он никогда не обижал, они на удивление хорошо ладили, даже лучше, чем настоящие брат и сестра. Я как-то не принял во внимание его беспокойный характер и понадеялся, что он и отцом для Юстины будет неплохим». — Устин устал, — вдруг произнесла Юстина, облизывая пальчики. Манфред не сразу вспомнил дать ей салфетку, так ушёл в невесёлые и оттого затягивающие размышления. Но всё же поинтересовался: — Почему? — Потому что ты с нами почти не бываешь, — упрекнула его Юстина, — ты заставил его за мной следить. Раньше мы просто играли, а теперь я ему не нравлюсь. Ты посадил меня Устину на шею. А он учится и ему некогда со мной быть. Если бы я была на его месте, я бы тоже орала. — Резонно, — пробурчал Манфред себе под нос, даже не думая сердиться, и застегнул куртку. Пора было уходить. Но как только они вышли из булочной, Манфреду пришла новая мысль. Сам того не заметив, он выпалил её таким язвительным тоном, что Юстина отшатнулась. — Между прочим, я забочусь о вас обоих и что-то как-то не замечал, чтобы от усталости орал и на тебя, и на Устина. Может, проблема в том, что он истеричка, а я всё-таки буду посдержаннее, не находишь? Да, я пытался научить его смотреть на жизнь философски, но у меня ровно ничего не вышло! — А мне кажется, вышло, — не совсем уверенно подала голос Юстина. — Я не знаю, что значит "философски", но давно заметила, что он больше не краснеет каждый раз, как ты берёшь его за руку. И когда я смотрела, как он учится, то он говорит очень вежливо со своим учителем. А ещё, — спохватилась девочка, потянув отца за руку, — когда мне было пять, и мы с ним гуляли, я разбила коленку, он только немножко попытался меня успокоить. А когда в садике меня столкнули с горки — помнишь, я тогда ходила с шишкой на лбу — Устин не ахал и не возмущался, как обычно, а пошёл со мной в садик и говорил с воспитательницей. — Ну да, раньше нелепые утешения были максимумом, который он мог выдать, — согласился Манфред и разочарованно вздохнул. — Получается, ты не считаешь его плохим? — Это ты на него злишься, и он тебе кажется плохим. А я его люблю. Устин хороший. Не так, как ты, — поспешила Юстина обнадежить отца, — но ты же тоже его любишь. Или уже нет? Манфред не мог позволить себе промолчать. — Люблю. И мы должны сказать об этом, пока он не ушёл. Заинтригованая Юстина опасливо посмотрела на отца снизу вверх. О том, что нерешенная задача ждала её дома, она совсем забыла. Судьба Устина занимала её гораздо больше. Устину же было совсем не до булочек. Недоделанный реферат так и заставлял экран ноутбука мерцать в тёмной комнате, где сам парень носился ещё более тёмной тенью. Ходить получалось только вдоль кровати и делать совсем небольшой поворот к шкафу, но и этого вполне хватило, чтобы Устин успел развить очень внушительную скорость и вспотеть от напряжения и едва сдерживаемой злости, продолжавшей появляться будто из ниоткуда. Пол жалобно стонал и протяжно скрипел под ногами парня и был уже готов либо наконец проломиться, либо пойти волнами в такт тяжёлым шагам. Но Устин, почувствовав это, вдруг замер, бешено оглядываясь. — Да если бы он знал, что я... как я! — взвизгнул он вдруг и рванулся к шкафу. На кровать полетел старый вместительный рюкзак, который через секунду оказался перевёрнут. Рывком открыв замок, Устин принялся яростно встряхивать сумку, будто желал не только избавиться от лишнего, но заодно и оторвать дно. Рюкзак же, хоть и давно не использовался, а потому не хранил в себе чего-то ценного, исторг из себя невероятное количество всякого рода хлама. Первыми полетели смятые, исписанные, изрисованные, а иногда и просто чем-то замазанные бумажки разных форматов и размеров, тут же разлетевшиеся и лёгшие на пол и кровать мятым шуршащим ковром. Одновременно с ними посыпались пёстрые конфетные фантики и бумажные обёртки от некоторых пирожных, ещё хранящие в себе отголоски запахов кондитерских изделий. Обычно любимые, сейчас они казались взбешённому Устину отвратительными, так что тот чуть не убежал на всякий случай в туалет, но побоялся, поскольку по полу задорно запрыгал и покатился другой мелкий мусор, на котором нога парня вполне могла поехать: колпачки, старые ластики, когда-то потерянные металлические кольца от ключей, крошки всех сортов и размеров, ржавые винтики, которые руки сами по себе закидывали во внешние карманы, и даже старые монетки, вероятно, прождавшие освобождения не один год. Звеня, сталкиваясь и снова звеня, всё это богатство, копившееся в рюкзаке уже очень давно, мигом заполнило всё доступное пространство, а что-то даже впилось в нежную мягкую пятку. — Ай! — в сердцах взвыл Устин, не зная, адресует ли он это какой-то проволоке или Манфреду, который даже не мог сейчас его слышать. — Ну и уйду! Прямо сейчас, — поджимая мокрые губы, дрожащим голосом заявил пустоте Устин, яростно выдвигая ящики тумбочки. Первые три сильно ударили ногу парня в разных местах, а четвёртый он и вовсе выдернул, так что вместе с ним упал на кровать, ударив себя деревянным углом в грудь. Заскулив от боли, Устин столкнул с себя полупустой ящик, в котором не хранил ничего, кроме учебных тетрадей. Он знал, что в тумбочке не найдёт ничего полезного, но хотел выплеснуть множащуюся энергию хоть так. Полежав несколько секунд, потирая быстро наливающийся сочным фиолетовым синяк, он вдруг опять вскочил и принялся запихивать три оставшиеся ящика обратно. А те, будто не понимая, всё не желали вставать на свои места и только то и делали, что встречали уже пострадавшую ступню жёсткими досками или металлическими маленькими ручками. Шипя от боли, Устин опустился на пол и вцепился пальцами в растрепавшиеся волосы. Несколько минут он просидел так, пытаясь удержать хотя бы такое спокойствие, но одна лишь мысль о том, что он услышал он Манфреда, снова и снова хватала его за шкирку и тянула действовать. — И пусть воспитывает один, раз я всё не так делаю! Пусть сам со всеми делами разбирается, раз уже тянет всех нас! Сам решает эти идиотские задачки, ходит за ней, развлекает, а потом готовит на всех! Пожалуйста! Мне платят не за это, я не нанимался домоработником! По мере того, как прихрамывающий Устин приближался к шкафу, его полный сдержанного возмущения шёпот снова переходил в почти нечленораздельные крики. Открыв шкаф, так что тот обязательно перевернулся бы от рывка, не будь прикреплён к стене, Устин оглядел полки и перекладину для вешалок. Аккуратно уложенные по полкам вещи уже через несколько секунд полетели на кровать, а плечики так и остались висеть, разве что лишившись всего, что было на них навешано. Устин не знал, почему первым делом принялся собирать вещи, а не искать документы, но всё продолжал швырять на пол одежду. Та удивляла разнообразием синих и голубых оттенков, начинавшихся от почти чёрных брюк, надетых всего несколько раз на особо важные встречи, заканчивая молочно-голубыми носками и лёгким шарфиком. Почему-то именно на этом диапазоне настаивал Манфред, когда они ходили в магазин, оправдывая это тем, что всё это подходит небесным глазам самого Устина. Тогда парень что-то смущённо фыркал, отворачивался и наконец соглашался примерить вещь. Теперь же каждая из них вновь оказывала в руках хозяина, которые на пробу дёргали её, затем тянули, комкали, ещё раз дёргали, сворачивали в узел и наконец кидали из общей кучи в новую, под ноги. Те неустанно топтали невинные футболки, шорты, спортивные штаны, рубашки, кофту и некоторые мелочи. Последней на пол полетела резинка для волос, которой ни разу не воспользовались, несмотря на уверения Манфреда, что возлюбленному и самому так будет удобнее. Естественно, тоже голубая. Нетронутыми осталась лишь пара ужасно растянутых футболок и одни спортивные штаны, в которые Устин не влезал уже очень давно. Спасло их только то, что выбраны они были не Манфредом, но всё равно через несколько секунд отправились к остальным, пусть и без экзекуции. Они были банально малы. Ещё раз глянув на всё ещё пустой рюкзак, Устин беспомощно заскрипел зубами и опустился на кровать, распинывая одежду. Нижняя челюсть по-детски плаксиво задрожала, и от этого всё лицо и шея парня пришли в движение, лишь сильнее провоцируя светлые глаза залить сползшие очки слезами. Теперь к злости на Манфреда примешивалась и жгучая обида, образуя такой коктейль, от которого всё нутро парня рвалось и полыхало. — Это несправедливо, — протянул он, зажмурившись. Охрипший голос дрожал, а пальцы дёргали за края покрывала. — Он знал, какой я, дал мне то, с чем я не справлюсь, и теперь! Отчаянно-гневно, устало-опечаленно причитал Устин, даже не трудясь закрыть лицо руками. Красное лицо казалось серо-бордовым в тени, едва тронутой слабым светом ноутбука.