"Тайм машин"

Единственное кафе Катамарановска, “Фантазия”, гудело популярной музыкой из колонок. Мужской голос надрывно пел про майский день, белый от молодых яблонь: “Было и прошло - твердит мне время Но ему назло тебе я верю”. Но на дворе стоял не май, а вполне себе первый месяц школьных каникул. Неделю назад отгремели экзамены. Яблонь в закрытом научном городе никто в глаза не видал с самого дня его основания. Возле кафе вообще ничего не росло, кроме разлапистого кустарника в полтора человеческих роста вышиной. В наступивших сумерках - а темнело рано, не питерские белые ночи, - из окна кусты были похожи на силуэт крепости. Видно их, правда, было только в щелочку между тяжелой шторой и рамой: окна занавешены, а вот внутри горел яркий электрический свет, играла музыка, а во главе составленных буквой П столов сидели молодые. Настолько молодые, что несколько часов назад толстая тетка в катамарановском ЗАГСе даже поперхнулась, когда плохо сыгранным парадным тоном возвестила: “Дорогие товарищи молодые!”. Кинула жалостливый взгляд на невесту, которая крепко держалась за букетик и самую малость покачивалась на неустойчивых высоких каблуках. Жених поддержал было за локоток, но невеста брыкнулась и слышимо скрипнула зубами. Острые ноготки впились в мясистую зелень стеблей так, что брызнуло соком. Букетик сообразили подружки невесты. Жених, как выяснилось с утра, не знал, что о цветах полагается позаботиться ему, и четверо девчонок сначала молча, как по команде, дернули плечами, глядя на непутевого жениха так, словно расстреляли бы его в упор в восемь рук, а через полчаса на кухонном столе уже подрезали стебли душного дельфиниума и перевязывали ленточкой, которую пятая, самая младшая, в красном платьице и с усиками над верхней губой, вытянула из высокой прически. Со стороны жениха друзей не было: ехать из Ленинграда было накладно, и не хотел он особо никого звать. Теперь жалел. У без пяти минут жены вон какая поддержка, а он тут один в этом курятничке. В качестве свидетеля с его стороны был сосед семьи невесты, сам отец двоих пацанов-близнецов, о чем он жениху то и дело зачем-то рассказывал. А было бы наоборот, если бы расписывались в его родном Ленинграде. Невеста сначала так и настаивала, но потом ее настойчивость в одночасье сменилась на такое же радикальное “распишемся в этой дыре”. - Женихом хочешь перед всеми хвастануть? - усмехнулся будущий молодожен в жидкие усы, которые впервые попробовал отрастить накануне свадьбы. - На учет в женской консультации вставать по-новой не хочу, - огрызнулась будущая молодая и отвернулась носом к стене. В стену добавила: - Без справки о беременности еще два года не распишут. И побрейся хоть накануне, Гриша. Теперь жених, которым в “этой дыре” никто и не спешил восторгаться, страдал в пиджаке на размер больше и слишком тесных ботинках вместо привычных разношенных кедов. Хотел было незаметно скинуть их под столом, все равно танцевать не собирался, но получил каблучком по подъему ступни. Тихо ругнулся, за что прилетело уже локтем в бок. На первых тостах в душном зале он держался. Когда мама невесты целовала в макушку “свою девочку” и оросила затылок черной от потекшей густой туши слезой, держался. Когда свидетель, с которым они только вчера обменялись первым рукопожатием, смущенно говорил про “вместо отца” и “мы же все тут как родные”, держался. Когда объявили первый медляк вечера, из колонок полился голос Градского и весь зал как по команде обернулся на пару, Гриша сдал. - Мне выйти нужно, - пробормотал он, с какой-то мрачной благодарностью подумав о том, что обуваться не нужно. - Куда? - прошипела невеста. Ноготки впились в бедро. На них все еще были подсохшие пятнышки травяного сока. По краю свободной части зала нерешительно топтались парочки, которым не терпелось покачаться в такт музыке, но никто не делал первый шаг поперек протокола, по которому сначала жених должен был отвести невесту на танцпол. “Ничто на земле не проходит бесследно И юность ушедшая все же бессмертна”, - протяжно сообщил Градский в колонках. - Отлить! - рыкнул Гриша, рывком поднялся из-за стола, задел соседний пустующий стул, когда споткнулся, и на негнущихся коленях вышел из зала. Вслед ему неслось: “Как молоды мы были, как молоды мы были, Как искренне любили, как верили в себя”. Он и правда залетел в туалет. От едкого запаха хлорки сразу же потек нос и в глазах стало мутно. Поморгал. Мутно быть перестало, стало мокро, и уголки глаз защипало. Гриша закусил губу, шмыгнул носом, и в ответ из закрытой кабинки кто-то кашлянул. Сердце пропустило удар: не хватало еще, чтобы кто-то из гостей запалил его в туалете с мокрыми глазами. Подумают еще всякое. Новобрачный спиной вперед вышел из туалета, помотал головой по сторонам. Перед ним были три двери: одна обратно в царство хлорки и плохо отмытого кафеля, другая - в зал, где продолжал надрываться Градский про любимые лица и родные глаза, третья - во двор кафе. Гриша заложил пальцы за воротник рубашки и потянул так, что чуть верхняя пуговица не оторвалась. Душно. И хлорка гребаная продолжала резать глаза. В три широких шага он преодолел расстояние до двери, вывалился на крыльцо кафе и сразу же махнул через боковые перильца, обогнул здание, метнулся черной тенью к кустам. Еле заприметил между двумя фронтами растительности тропинку, свернул по ней. Жжение в глазах стало совсем нещадным, и в кусты он влетал уже на ходу утираясь рукавом и теперь уже не сдерживаясь всхлипывая с негромким “Ууу”. Кусты шевельнулись, и в следующую секунду встретили его чем-то твердым и жарким. Твердое и жаркое дернулось и отозвалось сдавленным тонким: - Уй, бляха! - Ёпт! - одновременно ругнулся сбежавший молодожен. Из кустов на него пялился пацан на пару лет младше. Косые глазенки нервно бегали туда-сюда, поэтому казалось, что смотрит он куда угодно, только не перед собой. “В школе, наверное, достается”, - невпопад зачем-то подумал Гриша. - Ты еще что такое? - рявкнул он, но шепотом, чтобы, не дай бог, звук не разнесся по пустынному двору. В ноздри ударило табаком, но не ядреным запахом привычной “Шипки”, а каким-то приятным, мягким, чуть ли не импортным. Перевел взгляд и увидел, что в руке пацан держит зажженную сигарету. Руку вытянул в сторону так, словно и она, и сигарета были не его, а он так, у ребят взял подержать. Гриша сглотнул, дернулся кадык в жавшем воротничке. - Куревом угостишь? - Не курю! - визгливо отозвался пацан. - А я курю, - сообщил Гриша. Пацан перевел взгляд на сигарету, на кончике которой пепел уже собрался в недлинный столбик. Еще немного - опадет. Во взгляде угадывалось сожаление, которое Гриша растолковал по-своему. - Не боись, я разок всего затянусь и верну. По-братски. Пацан как-то по-птичьи задрал голову и с вызовом посмотрел снизу вверх. - А я и не боюсь! - заявил он и протянул сигарету. - Молодец, поздравляю, - хмыкнул Гриша, принимая угощение и зажимая губами еще влажный от чужой слюны фильтр. Пацан проводил свое сокровище алчным взглядом. Наверняка, последняя, она же единственная. Гриша наскоро оглядел пацана целиком: футболка с какой-то надписью, джинсы, кажись, фирма, аккуратные кеды, не запачканные ни землей, ни асфальтовой пылью. Знал он таких пацанов, которые стреляли тайком сижки из отцовских пачек по одной, чтобы незаметно было. - По тебе видно, что все по-честному, - сказал пацан. - “Космос”, между прочим. Гриша с уважением кивнул, но не на стилягу с папиной сигаретой, а как ценитель, который может отдать должное премиальному табаку. Теперь уже пацан понял по-своему и просиял от признания. Гриша сразу же поддел, чтобы мелкий не зарывался: - Типа, разбираешься? Ты ж не куришь. В ответ пацан дерзко ухмыльнулся, качнулся на носках, наклонился, накрыл Гришину руку своей и затянулся прямо из его пальцев. Затянулся глубоко, до кашля, который подавил в горле, и длинно выпустил дым в сторону. Ну, дает. - Звать как? - спросил Гриша. Пацан уставился на него во все косые глаза. - Марк, - сказал он таким тоном, точно у него только что спросили что-то несусветное. - Багдасаров. Судя по тону, Марк Багдасаров считал, что не знать его просто неслыханно. - С какого района? - пристрожил Гриша, и парень непонимающе заморгал. Судя по всему, в городке Катамарановске просто не было районов. - Что, в школе дразнят? Марк поджал губы и прищурился. - Тебе не все равно? Гриша помедлил и пожал плечами. - Все равно, так-то. - Ну и вали отсюда! - Что, твои кусты, что ли, что такой борзый? - Да уж не твои! Строго говоря, на сегодня это были Гришины кусты. Кафе на спецобслуживании, для посетителей закрыто. Территория тоже. Свадьба его. Значит, он имеет полное право на все здесь. Но пацан так бесстрашно огрызнулся, что Гриша даже зауважал его на минутку: так бычить на старших-то! Да уж, в школе его точно не любят. - Ладно, Марк Багдасаров, не гони волну. Держи. Гриша протянул сигарету обратно законному владельцу, подавив разочарованный вздох. Шкет не спешил принимать обратно. Побегал глазами по Гришиному лицу и, наконец, сказал: - Давай пополам. По очереди. Музыка из кафе сменилась, и теперь вместо заунывного медляка доносилось разухабистое “Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех”. Кажется, гости подпевали хором. Гриша представил, как возвращается во всеобщее веселье, как острые ноготки снова царапают локоть, как ему приходится присоединиться к нестройному хору голосов, потому что нужно ведь, чтобы как все и по-людски. Кивнул пацану: - Давай. Курили короткими затяжками, чтобы хватило на подольше. Фильтр совсем промок и разлохматился, и кончики пальцев, которыми они зажимали сигарету, чтобы вдохнуть и сразу вернуть другому, теперь тоже были влажные. - А все-таки, ты чего тут смолишь втихую, в кустах? - Да так, - неопределенно отозвался Марк. А потом все-таки добавил: - Свадьбу гуляют. - А тебя что, не позвали, так посмотреть пришел? - добродушно хохотнул Гриша. - А я бы и сам не пришел. Это Нателки Стрельниковой свадьба. Она от какого-то кента столичного залетела. На слове “кент” Марк бросил короткий, но цепкий взгляд на Гришу, как будто примеряясь по реакции, правильно ли использовал слово. Гриша кивнул: - Я этот кент. Только ленинградский. - Ну так я и говорю! - подхватил Марк. - Культурная столица! Эрмитаж! И всё такое прочее! Гриша в очередной раз с достоинством кивнул. Катамарановскому шкету незачем было знать, что купчинский пацан в Эрмитаже был один раз в жизни - вернее, у Эрмитажа, когда вместе с другими пацанами слинял со школьной экскурсии есть купленное на настрелянную мелочь эскимо и пускать “блинчики” по воде с набережной. - А я вот в Москву буду поступать. Но это еще неточно. У вас в Ленинграде тоже ведь институты хорошие. Не решил пока, думаю. А ты куда хочешь? А может, тоже в Москву? Там Кремль, Красная площадь, всё как в телеке. Гулять можно по выходным. Марк говорил и торопливо затягивался. От мечтаний шкета про студенческие прогулки по Красной площади Гриша помрачнел. У него-то еще время есть, а Грише предстояло решать уже в наступающем году, к каким вступительным готовиться. А какие вступительные, когда Нателла еще до выпускного должна, ну, это самое. Как учить, когда ор по ночам. Про ор Гриша знал не понаслышке: соседка по коммуналке тетя Люся недавно родила третьего, и теперь никто на этаже не спал, а по утрам на общей кухне постоянно кипятились пеленки в большой эмалированной кастрюле с отколотым краешком. Марк не заметил. Передал сигарету. Окурок так укоротился, что при передаче пришлось мазнуть пальцами по чужим, которые были тоже влажными, а еще горячими. Гриша вздрогнул и чуть не выронил драгоценную сижку прямо под ноги. - Осторожней! - Сам знаю, не тупой. Неудобно. Докурили, считай. - Ничего, тут еще осталось немножко. Но, правда, неудобно. А давай… а давай ты её все время держать будешь? - А ты чего, всё, что ли? - В смысле, “всё”? - не понял Марк. - А. Нет, не всё. Ты просто и мне тоже её держать будешь. Ну, знаешь, на всякий случай. Можно так? Гриша фыркнул, но сожаление от того, что табака осталось и правда немножко, а также риск и этой остатней малости лишиться, взяли свое. - Попробуем, - покровительственно сказал он. Затянулся сам, а потом вытянул руку в сторону Марка. Тот приоткрыл рот и обхватил фильтр губами. Вдохнул совсем чуть-чуть, огонек на кончике сигареты почти не пополз вверх по бумажке. Гриша оценил, и сам следующую затяжку сделал совсем крошечную, чтобы растянуть удовольствие. - А ты сам чего тут, в кустах? - спросил Марк. “А ты сам тупой, что ли?” - подумал Гриша, но вместо этого дернул головой в сторону кафе и спросил: - А ты слышал, какое там музло играет? - А то! - кивнул Марк. - Не битлы, да? В Ленинграде такое не слушают? А ты кого любишь? “Зи зи топ” знаешь? А “Квинов”? И он на удивление мелодично, даже не очень мимо нот напел: - Мама, джаст киллд э мэн… Слышал эту? У меня пластинка есть. Гриша, который впервые слышал про загадочных “Зи Зи топ” и “Квинов”, понял только, что у них в музыке кого-то убивали, и покосился на Марка. Надо же, а и не скажешь со стороны. Мелкий, а кровожадный. - У нас в Ленинграде такая тенденция, что своя музыка, - сдержанно сказал он, но Марк в ответ распалился еще больше и восторженно засверкал глазами: - Ух ты! А какая? - Ну… Гриша подумал. Вспомнил, как бегал в гости к дружбану, который жил на Рубинштейна, и встал под дверью в квартиру на третьем этаже, любопытный до звуков гитары и голоса, которые приглушенно раздавались изнутри. Голос пел что-то очень правильное, жизненное. - Пол пути позади, и немного осталось, И себя обмануть будет легче всего. От ненужных побед остаётся усталость, Если завтрашний день не сулит ничего. Гриша и сейчас помнил, как там дальше, и по словам, и по мелодии. Петь не умел, но насколько мог мелодично продекламировал: - И как трудно стерпеть, И сберечь все цветы, И сквозь холод и мрак Поднимать на мачте мечты Свой единственный флаг. Марк слушал, приоткрыв рот и даже забыв затянуться. - Зыкинско, - с восхищением выдохнул он. - Я про цветы, правда не понял, но зыкинско. Гриша и сам не очень понял, если честно, но не признаваться же. Единственное, что лезло сейчас в голову про цветы, был утренний букетик, который злые девчонки собирали на кухне, и как жадно смотрела Нателла на букет и презрительно - на недогадливого жениха. - Ну… - начал он, осторожно подбирая слова, и на всякий случай отвел взгляд, - это, типа, про то, что тебе очень чего-то хочется. Но не можется. Вот не получается почему-то. Но все равно продолжаешь хотеть. И ждешь, когда наступит подходящий момент. А пока ждешь, ты за своими хотелками присматриваешь… как… как за цветами. Поливаешь там, на подоконник ставишь, ну, что там еще делают. Замолчал. Какие цветы, какой подоконник? Если пацан сейчас заржет - уроет прямо тут, нахрен. Но пацан не ржал. Когда Гриша на него, наконец, посмотрел, оказалось, что шкет очень даже посерьезнел, и даже глаза перестали, кажется, так сильно косить, сейчас смотрели почти прямо. На него. - Теперь понял, - сказал он. - Хорошая песня. А поет кто? - “Тайм машинз”. Наши, ленинградские. Я на квартирнике у них был. Постоять под дверью ведь почти засчитывалось за квартирник, правда? Какая разница, по ту или эту сторону двери слушаешь? - У них еще есть. Про марионеток. Но эта тебе, наверное, не понравится. Она детская какая-то. - А ну-ка? - Хм… как там. Гриша поморщился и вспомнил фрагмент, который успел услышать прежде, чем на площадку поднялся какой-то мужик в куртке, из кармана которой торчала бутылка вина, - оказалось, запоздалый слушатель концерта, - и не шугнул его подзатыльником. - Кукол дёргают за нитки, на лице у них улыбки И играет клоун на трубе. И в процессе представленья создается впечатленье Что куклы пляшут сами по себе. Ах, до чего ж порой обидно, что хозяина не видно Вверх и в темноту уходит нить А куклы так ему послушны, и мы верим простодушно В то, что кукла может говорить. - Ну вот, я же говорю, чепушня какая-то, - Гриша смущенно закончил декларировать. - Не чепушня, - Марк вконец посерьезнел. - Она о том, что все вокруг думают, что они такие уж уникальные, с характером. Что они что-то решают. Что-то выбирают. А на самом деле за ними стоит один человек, который дергает за ниточки, а они пляшут, как он захочет. - Ну, это ты загнул, - усмехнулся Гриша. Марк промолчал, только задумчиво наклонился к его руке и затянулся. Докурили они почти до фильтра, и оставалось только совсем чуть-чуть едкого дыма, отдававшего паленым. Гриша зажал крошечный окурочек между кончиками большого и указательного, чтобы было удобнее, но все равно, чтобы ухватить фильтр, Марку пришлось задеть его пальцы своими губами. Жаркими, мокрыми. Промазал, наверное, - смотрел почему-то не на сигарету, а на самого Гришу. - Внимательнее давай, - буркнул тот. Марк проигнорировал. Вместо ответа склонил голову набок, прищурился и сказал: - А ты, кстати, знаешь, что Нателка в третьем классе в школьном ансамбле пела? Меньше всего Грише хотелось бы сейчас, чтобы вместе с ними в этих кустах появилась новоиспеченная жена, пусть и в виде школьных баек. Но что-то в тоне Марка заставило его не обрывать рассказ. Он прикончил сижку в одну короткую затяжку, кинул фильтр на землю и втоптал подошвой ботинка. - И что? - А то, что у нее слуха нет. И голоса. Совсем. Но петь ей очень хотелось. И она училку нашу по музыке просто изводила, ходила за ней хвостом по всем коридорам и ныла: “Хочу в ансамбль, хочу в ансамбль”. Ну и ее пожалели, взяли. Сказали, чтобы стояла тихонько со всеми и только рот открывала, чтобы не фальшивить. И вот у нас отчетный концерт в конце года. Родители все пришли. Директриса сидит. Делегация из гороно. Училка на рояле заиграла, все поют. Нателка стоит во втором ряду на скамейке, рот разевает и глазами крутит, с выражением. Ну и увлеклась. Песня закончилась, музыка тоже, все замолчали, а она еще стоит и продолжает ртом хлопать, как будто поет. И глазами так по сторонам зырк, когда все ржать начали. Не доперла. Когда доперла, хотела со сцены убежать, но споткнулась со скамейки, да так вниз и полетела, прямо на другую девчонку. Упали обе. Та кричит. Нателка ревет прямо при всех. Ее училке пришлось поперек сгрести и так со сцены и унести. Полный фарш! Только… Тут Марк осекся и хитро стрельнул глазами на Гришу. - Только ты ей никогда не рассказывай, что знаешь, а то она тебя убьет. Её потом все лето дразнили, и первую четверть на уроках музыки за спиной рожи корчили. Только её банда и заступалась, но куда им вчетвером против всей школы-то. Наверное, за жену следовало вступиться, но при упоминании о банде Гриша снова вспомнил острые ноготки, терзающие стебли, и подумал, что сейчас Нателла и сама может за себя постоять, без его помощи. Отметил, с каким смаком шкет ему сейчас рассказывал про стыдную историю из Нателлиного детства. Наверняка не просто так. Нателла вообще мелких в школе не любила и постоянно жаловалась, как их воспитывать приходится и в узде держать, чтобы место свое помнили. Доставалось, наверное, от нее Марку. Ее послушать, так от нее с бандой теперь в школе всем доставалось, кроме той самой мелкой, с усиками, которая так разревелась, когда узнала, что не будет свидетельницей, потому что по возрасту не положено, что Нателла с ней битый час ворковала про то, что зато у нее самое красивое платьюшко, а за столом мелкая обязательно будет рядом с ней сидеть. Эту единственную за что-то полюбила. Гриша еще подумал, в первый и последний раз в своей жизни, что, может, из Нателлы и выйдет неплохая мать. - Да, дела. - Это еще не все дела, - сказал Марк и загадочно замолчал. Гриша тоже помолчал. А потом переступил с ноги на ногу. Сдался: - И что еще было? Марк рассказал и про раздевалку при спортзале, и про жвачку, и даже про инцидент в женском туалете на втором этаже. Чем больше рассказывал, тем больше входил в раж, разыгрывал по ролям на разные голоса, и Грише даже пришлось пару раз одернуть, когда шкет совсем уж громко привзвизгнул: - Тиха, тиха. Не пали контору. Марк только смотрел на него снизу вверх, лыбился мелкими белыми зубами и глаза у него сияли. Гриша даже улыбнулся было, но вовремя себя одернул и нахмурился. - А ты что-нибудь расскажи теперь? - Да я-то чего? Я же не в вашей школе, а из моей ты и не знаешь никого, тебе неинтересно будет. - Мне все про тебя интересно! - выпалил шкет, и тут же стушевался. - Ну… тогда анекдот какой-нибудь можешь. Про Штирлица знаешь? - Про Чапаева с Петькой. Но он матерный. Тебе такое рановато. Марк немедленно надулся, а потом сразу же фыркнул: - Да ты просто вслух такое… зассал. Паузу сделал, как будто собирался сказать какое-то другое, более приличное, но в последний момент рискнул. И, ругнувшись, снова уставился этими своими сияющими косыми зенками. - Сам ты… Короче, ладно, слушай. Рассказал сначала про ножницы, а потом вконец разошелся и добавил еще и про конкурс блядей. Марк ржал так, что аж руку себе закусил, чтобы не вышло совсем уж громко. Гриша и сам посмеялся, слишком заразительно это у пацана получалось, до слез в глазах, до хватания воздуха ртом. - А ты… - спросил Марк, все еще хихикая, - Ты теперь тут, у нас останешься? Гриша разом посерьезнел. Поковырял землю ботинком, цыкнул языком. На шкета теперь почему-то смотреть стало трудно. - В Ленинград вернусь. Сегодня отгуляем, а завтра на поезд сядем. - А-а. Марк тоже посерьезнел. Даже замолчал, баек больше не травил и анекдотов не требовал. Гриша украдкой на него посмотрел. Представил на минуту, что было бы, если бы он остался на выпускной год в Катамарановске. С ребенком бы, наверное, Нателлины родители помогли. Жить бы у них и пришлось, не светила бы им тут никакая отдельная комната по ленинградским квотам для молодых семей, ну так зато к экзаменам бы нормально готовился. Нателле бы было, чем заняться, со своими девчонками, а то в Ленинграде и не знает никого. Он бы… он бы, может, бегал с Марком на перемене за угол курить стащенный из дома “Космос”, и никто бы ему слова не сказал, что водится с мелким, потому что тому, кто рискнул бы сказать, Гриша быстро загнал бы зубы в глотку своим железным кулаком. Марк первым нарушил молчание. - Слушай… а тебе… тебе сейчас пора? Я тут рядом совсем. Мои сейчас на банкете каком-то в горкоме, будут поздно. Хочешь, зайдем? Пластинки послушаем. У меня еще одна сигарета осталась. Вот, а еще они после школы ходили бы к Марку слушать пластинки. Рассказал бы про этих самых “Квинов”, ну и что там у такого стиляги еще дома может водиться. Можно, конечно, и сейчас, если совсем быстренько. На одну сижку, под музыку. И сразу обратно. Он повернулся. Открыл рот. Темноту взрезал громкий нетрезвый крик: - Гриша! Железнов! Ты где? Мы тут жениха потеряли! Ау! Поэтому вместо того, что только что собирался сказать, Гриша подтвердил: - Да. Мне пора. У Марка как будто выключателем внутри щелкнули. Свет в глазищах погас. Он поджал губы и наморщил нос. - Ну и ладно. - Слышь, Марк. Ну ты сам видишь, что тут как. Надо мне. - Я ж не говорю ничего. Иди. - Ну… ты давай тут. Хотел еще сказать что-нибудь утешительное, что на каникулы, может, приедет зимой, или еще что, но не стал. Молча протянул руку, и Марк не сразу, но все-таки пожал ее в ответ. Когда Гриша уже развернулся и пошел по тропинке прочь, услышал: - Подожди! Раздались торопливые шаги. Марк догнал его и всунул в руку помятую сигарету. Надо же, не соврал, и правда была еще одна. Гриша-то подумал, что заливает для привлекательности. - На, держи. В поезде выкуришь, ну или где захочешь. - Ну, это… спасибо. Я бы тебя в ответ угостил, но мои дома остались. Да я и курю без фильтра, ты, наверное, такие не будешь. - Буду! Я очень буду! - Ну ладно. В следующий раз тогда, да? В глазах Марка что-то мигнуло, как случайно вспыхнувшая и тут же погасшая лампочка. - Да. В следующий раз. Из открытой двери в кафе неслось очередное беспонтовое музло: женский голос пел про надежду, которая компас земной. “Ирония, нахер”, - подумал Гриша. Бережно спрятал сигарету во внутренний карман пиджака и зашагал к крыльцу.